Эрнесто Сабато - Аваддон-Губитель

— Мы видели ваше фото в этом журнале, в «Хенте».

Мина, с которой он произнес слова «в этом журнале», напоминала ту, что иные корчат, проходя мимо экскрементов.

Сабато посмотрел на него вопросительно, словно не понимая смысла этого замечания.

— А совсем недавно напечатали ваше интервью, — прибавил парень, как бы обвиняя его.

Делая вид, что не замечает дерзкого тона, Сабато согласился:

— Совершенно верно.

— А теперь, в последнем номере, я видел вас на открытии бутика в пассаже Альвеар.

Сабато был на грани срыва. Однако ответил спокойно, силясь сдержать гнев:

— Да, бутик моей приятельницы, художницы.

— Приятельницы, имеющей бутик, — ехидно уточнилит парень.

— Да кто ты такой, — взорвался наконец Сабато, поднимаясь, — чтобы судить меня и моих друзей?

— Я? У меня на это больше прав, чем может себе возразить человек вроде вас.

В безотчетном порыве Сабато влепил ему пощечину, от которой тот чуть не упал.

— Наглый сопляк! — воскликнул он, но тут уже вмешались окружающие, кто-то оттащил парня за руку. И сестра тоже подбежала и повела брата обратно к столику. Когда она усадила его, Сабато заметил, что сестра ему что-то выговаривает, тихо, но сурово. И тут с характерной для него порывистостью парень вскочил и выбежал из кафе. Сабато был удручен и сконфужен. Все вокруг смотрели на него, какие-то женщины шушукались. Он расплатился и вышел, не оглядываясь.

Пытаясь успокоиться, он пошел в парк. Его обуревала неудержимая ярость, но — странное дело! — ярость не столько против того паренька, сколько против самого себя, да и всей действительности. «Действительности»? Какой действительности? Которой из многих существующих? Вероятно, наихудшей, лишь поверхностной человеческой действительности бутиков и популярных журналов. Он почувствовал отвращение к самому себе, но также возмущение показной и бездумной выходкой парня, отвращение к собственной персоне словно переходило на парня, входило в него, каким-то непонятным пока образом загрязняло этою юнца и отскакивало обратно, чтобы снова ударить его, Сабато, прямо в лицо, ударить больно и унизительно.

Он сел на скамью, кольцом окружавшую ствол большого каучуконоса.

Парк постепенно погружался в сумеречную тень. Сабато, прикрыв глаза, размышлял о всей своей жизни, как вдруг услышал робко окликающий его женский голос. Он открыл глаза и увидел перед собой ее, стоящую с видом неуверенным и чуть ли не виноватым. Он встал.

Девушка смотрела на него несколько мгновений взглядом Ван Гога на том автопортрете и наконец решилась:

— Выходка Начо еще не выразила всю правду.

Сабато, взглянув на нее, язвительно заметил:

— И на том спасибо, черт возьми!

Она сжала губы, и, почувствовав неуместность своей фразы, попыталась ее смягчить.

— Ну ладно, я не то хотела сказать. Видите ли, мы все ошибаемся, говорим слова, которые не передают наши мысли… Я хочу сказать…

С. ощутил, как он нелепо выглядит, особенно из-за того, что она продолжает на него смотреть с прежним непроницаемым выражением лица. Ситуация становилась неловкой.

— Ну что ж, я очень сожалею… я… Начо… Прощайте! — сказала она наконец.

Она повернулась и пошла, но вдруг остановилась и, секунду поколебавшись, прибавила:

— Сеньор Сабато, — голос ее дрожал, — я хочу сказать… мой брат и я… ваши персонажи… то есть Кастель, Алехандра…

Она запнулась, минуту они смотрели друг на друга. Потом все так же неуверенно продолжила:

— Не поймите меня неправильно… Эти персонажи — они абсолютны, цельны… вы понимаете… а тут… ваши интервью… журналы такого сорта…

Она умолкла.

И без всякого перехода, как, наверно, сделал бы ее брат, выкрикнула: «Это ужасно!» — и чуть не бегом бросилась прочь. Сабато был словно загипнотизирован ее поведением, ее речами, ее мрачной и суровой красотой. Придя в себя, он пошел бродить по парку, направившись по аллее вдоль высокой ограды.

— думал Бруно, статуи смотрели на С. сверху вниз с пронзительной грустью, и наверняка им овладело такое же чувство беззащитности и непонимания, какое однажды ощутил Кастель, идя по той же аллее. И однако эти брат и сестра, понимавшие чувство беззащитности того несчастного, были не способны заподозрить его в самом Сабато — им невдомек, что это одиночество и эта жажда абсолюта каким-то образом притаились в тайниках души его самого, прячась или борясь с другими существами, ужасными или подлыми, которые тоже жили там, стараясь отвоевать себе место, требуя милосердия или понимания, какова бы ни была их участь в романах, между тем как сердце С. едва выносило пребывание в этом смутном и эфемерном существовании, которое тупицы величают «реальностью».