Эрнесто Сабато - Аваддон-Губитель

Он не мог продолжать читать — упоминание о Фернандо его ошеломило. Да, конечно, все эти мысли вполне мог высказать Видаль Ольмос. А он, Сабато, кто же тогда он сам? Он сделал знак Пако, чтобы тот принес ему еще чашку кофе, и при этом старался не смотреть в сторону доктора. Только выпив еще кофе, он набрался сил, чтобы читать дальше: «Со времен Возрождения техника и разум во всем действуют губительно. Тысячелетняя борьба между корой головного мозга и обоими полушариями завершается ( но только по видимости, доктор, по видимости! ) победой коры, и витальное заменяется часовым механизмом, математикой, пластмассой. Однако покоренный мозг не отказывается от борьбы и, полный ярости и ненависти, временно притаясь, в конце концов атакует победившее общество психосоматическими болезнями, неврозом, восстанием масс, мятежом всех угнетенных (это его солдаты!), будь то женщины или мальчишки, черные или желтые. Все левые. Даже в одежде господствуют кричащие (женские) цвета, иррациональное искусство, входит в моду искусство диких народов, хиппи одеваются почти как женщины, низы феминизируются. Пусть не обманет нас сигарета во рту у женщин, брюки, всеобщее право голоса, работа в конторах — это все хитрость, чтобы внушить нам, будто они приближаются к нам. Здесь происходит примерно то же самое, что на Востоке, который в подлинном смысле слова также принадлежит к левым; чтобы противостоять мужской цивилизации Запада. Восток овладевает западной технологией, обзаводится даже атомным оружием, транзисторами, марксизмом, пластмассой и осваивает вычисление бесконечно малых величин. Вот увидите: желтые выступят против нас. Они уже пошли в атаку со своим дзен-буддизмом, йогой, каратэ. И именно интеллектуалы, наш мозг, самое ядро западной цивилизации, первыми попались в сети, как глупые птенцы. Внимание, дорогой мой доктор Сабато!»

Он кончил читать, но все еще смотрел на послание. Он знал, что тот наблюдает за ним. Он силился побыстрей определить, что за человек этот доктор Шницлер. Защищает ли он западную цивилизацию? Но ведь эта цивилизация — продукт Просвещения. Стало быть, он не может быть агентом тьмы. Или же он все это пишет ему, Сабато, для маскировки, чтобы застать его врасплох? Пытается отвратить его от дальнейшего общения с кромешным миром, возбуждая в нем самолюбие западного человека и представителя мужского пола?

Сабато поднялся, приветственно махнул доктору издалека и, выйдя из кафе и сделав несколько крюков, чтобы сбить со следа, зашел в кафе «Пещера» на углу улиц Кинтана и Аякучо. Здесь он попробовал писать на бумажной салфетке первые приходившие на ум слова. Этот прием всегда приносил результаты. Первое написанное им слово было « Шницлер », и затем, под ним, « Шнайдер ». Как могло случиться, что он этого раньше не заметил? Обе фамилии начинаются и заканчиваются одними и теми же фонемами и содержат одинаковое число слогов. Да, эти фамилии, возможно, ненастоящие. Но в таком случае знаменательно, что оба избрали фамилии со столь сходными характеристиками. Означает ли это наличие какой-то связи между обоими? И, словно этого еще мало, оба они, вероятно, прибыли из какого-нибудь места между Баварией и Австрией, оба выглядят довольно чудаковато и одинаково пренебрежительно относятся к женщинам. Однако в то время как Шнайдер, несомненно, агент тьмы, Шницлер защищает рациональную науку.

Он надолго задумался над этим «однако». Нет ли тут простого разделения труда?

С. вышел, чтобы немного прогуляться до условленного часа встречи с Агустиной.

Когда же они оказались вместе, он почувствовал, какая пропасть пролегла между ними.

и он почувствовал что мир трещит по всем швам

сотрясаемый ее яростью и оскорблениями

и не только его плоть раздирали ее когти но и сознание его

и он ощущал себя какими-то руинами собственного духа

башни были обрушены

катаклизмом

и сожжены огнем.

Начо внимательно изучал черты лица сеньора Переса Нассифа: похоть и мелочность, лицемерие и низменное честолюбие, ловкость и бойкость истинного портеньо [319] Портеньо — житель Буэнос-Айреса. с идеальной прической крупного дельца. Он вырезал фото и прикнопил его среди других снимков своей коллекции. Немного отступя, окинул их все оком знатока. Затем посмотрел на стену напротив: львы сияли чистотой и красотой.

Начо лег на кровать, поставив диск Битлов, и задумался, глядя в потолок.