Эрнесто Сабато - Аваддон-Губитель

— Я?

— Да, ты. Теперь ты будешь отрицать, что вскипел, как молоко.

— Ничуть я не вскипел. Я просто думал, что тебе могло бы понравиться другое животное. Только и всего.

Карлучо сохранял ледяное спокойствие — он был неудовлетворен, что-то тут нечисто.

— Нет, теперь ты мне скажи, чем плохи гиппопотамы.

Начо взвесил опасность. Если он будет полностью отрицать коварный умысел, любое лукавство, то Карлучо заподозрит, что он врет. Мальчик почуял, что лучше сказать что-нибудь отчасти плохое.

— Откуда я знаю, — уклонился он. — Они довольно-таки уродливые.

— Ладно. Что еще? Не станешь же ты мне говорить, будто из-за того, что уродливы, они не могут быть самыми главными животными.

— И еще, думаю, они довольно глупые.

Карлучо сурово уставился на него.

— Глупые? И кто же это тебе сказал, что они глупые?

— Я… Не знаю… Мне кажется…

— Кажется, кажется! Выходит, из-за того, что тебе кажется, гиппопотамы и впрямь должны быть глупыми?

Начо проверил выражение лица Карлучо, как человек стоящий рядом с гранатой, о которой неизвестно, взорвется ли она. Он попытался успокоить друга.

— Ну ладно, кто знает, возможно, это не так… я не знаю…

— А возможно, и так? Когда же ты научишься рассуждать, а не плести одну глупость за другой?

Он продал несколько пачек сигарет, выстроил остаток своего безупречного войска и сел. Начо знал, что лучше дать старику успокоиться помаленьку и больше никогда не заикаться о гиппопотамах. Сколько раз так и оставались глубокой тайной мысли Карлучо о деньгах или о крейсерах, о женских модах или о жирных тортах.

Начо долго выжидал, прежде чем вернуться к теме животных. Карлучо был вроде могучих рек на равнине, медленных и с виду спокойных, — вода словно бы не движется, но в реке скрыты опаснейшие водовороты, и тот, кто рискнет туда заплыть, потонет, погибнет. Уж не говоря о яростной мощи в пору бурь и половодья. Карлучо терпеть не мог, когда его тщательно обдуманное утверждение принимали несерьезно. Разумеется, иногда он шутил. Но если говорил серьезно, его бесило, как это не понимают, что он говорит серьезно. Разговор о гиппопотамах задел его за живое, и он несколько дней хмурился, молчал или отвечал односложно.

Когда обида прошла, и они могли снова по-дружески рассуждать на всевозможные темы, Начо заговорил все о том же, но в общих чертах. О зоопарке, например.

— Был бы я правительством, — изрек Карлучо, — я бы запретил зоопарки. Вот так.

— Почему, Карлучо? Мне нравится ходить в зоопарк. Я люблю смотреть на животных. А тебе разве нет?

— Нет, ничуть не нравится. Ничуть. Я тебе честно говорю, малыш: был бы я правительством, я бы не только зоопарки запретил. Я бы приказал арестовать тех негодяев, что ездят в Африку ловить диких зверей.

Начо посмотрел на него с удивлением.

— Тебе непонятно, да?

Он поднялся, чтобы продать пачку сигарет, потом снова сел на карликовый стульчик.

— Вот так-то, — сентенциозно изрек он. — Я приказал бы арестовать всех этих сволочей. Посмотрели бы мы, нравится ли им сидеть за решеткой, как сидят львы или тигры.

Он обернулся к Начо.

— Тебе понравилось бы сидеть в клетке?

Начо удивленно уставился на него.

— Мне? Конечно, нет.

Тут Карлучо поднялся с сияющим лицом и, указывая на него пальцем, как прокурор в суде, воскликнул:

— То-то и оно! Видишь? Видишь, как обстоит дело? Я поймал тебя на слове!

Он снова сел, немного успокоился, потянул мате и задумался, глядя на зеленую крышу.

— Таков наш мир, сплошное свинство.

И внезапно опять рассвирепел.

— Нет, ты скажи мне, Начо, если тебе не нравится сидеть в клетке, как же, по-твоему, это понравится льву или тигру? А? Зверю, который привык жить в лесу, гулять на воле, которому весь мир открыт. Как ты думаешь?

Начо молчал.

— Я с тобой говорю, Начо! — не унимался старик.

— Да, Карлучо, это верно.

Карлучо начал успокаиваться, но еще долго сидел, не говоря ни слова. Потом подошло несколько покупателей.

— Сигареты, сигареты! Подавай им сигареты! Еще бы я отправил в тюрьму фабрикантов сигарет. Все у них ради денег. В тридцать лет, то есть, когда моему старику стукнуло тридцать, доктор Эльгера сказал ему — знаете, дон Салерно, или вы бросите курить, или умрете через полгода.

— И что твой отец?

— Мой отец? Как ты думаешь? Мой отец был железный человек. Бросил курить и все тут. Вот это настоящий мужчина, не то, что нынешние хлюпики, — он, видишь ли, еще посмотрит, сумеет ли, не сумеет ли, и да, и нет, возьмет сигарету, не возьмет сигарету, порок это или не порок. Все они гомики.