Эрнесто Сабато - Аваддон-Губитель

Задолго до рассвета он поднялся и, освежив лицо водой, попытался избавиться от наваждения. Однако сесть за стол и писать, как он решил накануне, было невозможно. Его не покидало убеждение, что Нене на вилле сказал ему не всю правду, и эта ложь была еще одним поводом для тревоги и осторожности. Уж слишком «натурально» Нене отрицал присутствие Шнайдера в Буэнос-Айресе. Так что наиболее благоразумно будет следить за тем кафе. А покамест он назначил Бруно встречу в кафе «Клешня» вместо «Руссильона».

он увидел, что С. сидит с отсутствующим видом, словно завороженный чем-то, отгородившим его от действительности, — он как будто даже не увидел Бруно и на приветствие не ответил. Бруно перевел взгляд на сонную девицу, которая через несколько столиков от него читала, или притворялась, что читает, толстую книгу. И, наблюдая за ней, размышлял о пропасти, часто существующей между возрастом, означенным в документах, и возрастом как результатом бед и страстей. Ибо пока кровь совершает свой круговорот по клеткам и чувствам, круговорот, который врачи простосердечно изучают и даже измеряют аппаратом и стараются успокоить таблетками или перевязками, пока празднуются (но почему? почему?) годовщины, отмеченные в календаре, душа под действием неумолимых сил переживает десятилетия и даже тысячелетия. Либо потому, что наше тело, которое безыскусно обихаживают деревенские врачи, воюя с ядовитыми грибами или насекомыми, находится на земле, таящей в своих недрах пещеры с драконами, и это наше тело унаследовало души других смертных существ — людей или рыб, птиц или рептилий. Так что возраст человека может измеряться сотнями или тысячами лет. А еще потому, что, как говорит Сабато, душа даже без перевоплощений стареет, пока тело отдыхает, ибо ночами она посещает инфернальные логова. Вот по какой причине мы нередко наблюдаем даже у детей взгляд и чувства, или страсти, объяснить которые возможно лишь этим неизъяснимым наследством, полученным от нетопыря, или от крысы, или от ночных схождений в ад, схождений, обжигающих душу и вызывающих в ней трещины, пока спящее тело остается молодым и обманывает докторов, глядящих на свои манометры вместо того, чтобы улавливать тончайшие симптомы в движениях ребенка или в блеске его глаз. Ибо эту опаленность, эту порочность можно обнаружить в некой дрожи при ходьбе, в угловатости движений, в особых складках на лбу, но также — и отчетливей всего — во взгляде, ведь мир, который он видит, это уже не мир невинного дитяти, а мир чудовища, познавшего нечто ужасное. Так что ученым мужам следовало бы приглядываться к лицу, анализировать с величайшим тщанием и даже коварством мельчайшие лишь намечающиеся черты. И особенно стараться уловить мимолетный блеск в глазах, ибо из всех щелей, позволяющих следить за тем, что происходит там, внутри, глаза самое важное; это наилучший способ, но он исключен, когда имеешь дело со Слепыми, которые таким образом могут хранить свои мрачные тайны. Из угла, где сидел Бруно, было невозможно уловить эти знаки на ее лице. Но оставались другие — достаточно было проследить за медленными, едва заметными движениями ее длинных ног, когда она усаживалась поудобней, ее руки, подносящей сигарету ко рту, чтобы определить, что этой женщине бесконечно больше лет, чем двадцать с чем-то лет ее тела: то был опыт, унаследованный от какой-то доисторической змеекошки. Животного, коварно изображающего лень, но наделенного сексуальностью гадюки, готовой к предательскому, смертельному прыжку. Ибо по мере того, как проходило время и наблюдение становилось все более подробным, он чувствовал, что она держится настороже, наделенная способностью кошачьего семейства следить даже в темноте за мельчайшими движениями добычи, слышать шумы, для других животных неуловимые, просчитывать даже тень угрозы, исходящей от противника. Кисти рук у нее были длинные, длинными были и сами руки и ноги. Волосы до плеч, очень черные и прямые, их пряди смещались при каждом томно замедленном движении. Курила она, делая долгие, глубокие затяжки. В ее лице что-то вызывало тревогу, и он не сразу понял, что причиной были слишком далеко посаженные глаза — большие, широко раскрытые, неестественно раздвинутые, что придавало ей некую нечеловеческую красоту. Да, несомненно, она тоже следила за С. и за Бруно, бросая украдкой из-под полуопущенных, будто сонных век осторожные, косые взгляды, как бы и не глядя на них, как бы лишь отрывая глаза от книги, чтобы подумать или отдаться глубинным, смутным течениям, которым отдаешься, читая текст, заставляющий задуматься о собственном существовании. Она сладострастно вытягивала ноги, окидывала блуждающим взором сидящих вокруг, на миг задерживаясь на С., чтобы тут же снова замкнуться в своем непроницаемом кошкозмеином мире.