Родриго Кортес - Кукольник

Они приходили в храм пристыженные и напуганные, но преподобный встречал их с такой искренней радостью, что уже через час понурые черные лица начинали буквально светиться от чувства огромного облегчения. Старые демоны более не были властны над ними, и это чувствовали и преподобный, и они сами.

Даже неприятный осадок от того двусмысленного положения, в которое он поставил себя перед епископатом, даже то, что чуть ли не целую неделю этот старый черный безграмотный дурак Томас практически заменял его в храме и на полях, не тяготили более сердца преподобного. Он был счастлив и совершенно точно знал, что с тех пор, как он действительно уверовал, Господь дал еще один шанс своему недостойному рабу.

Пожалуй, именно поэтому, когда поздним вечером к нему пришел слуга Джонатана Платон, преподобный нимало не встревожился.

— Проходи, Платон, проходи, — раскрыл объятия преподобный навстречу негру и, приобняв за спину, провел его в храм. — Давненько что-то ты на исповеди не был… когда в последний-то раз?

Преподобный Джошуа принялся вспоминать, когда в последний раз видел Платона на исповеди, но стареющая память отказывалась ему служить, он просто не помнил ни одного такого случая.

— Ты ведь у меня крещен? — осторожно поинтересовался преподобный; теперь он не поручился бы ни за что.

— Нет, масса Джошуа, — качнул головой Платон.

— Так ты креститься пришел?! — догадавшись, в чем дело, просиял преподобный и вдруг снова смутился. — Или… или за этого… своего хозяина просить?

— Нет, масса Джошуа.

— А тогда в чем дело? — застыл преподобный. — Что тебя привело?

— Мбоа, масса преподобный, — внятно произнес негр. — Мбоа меня привел.

— Кто-кто? — Преподобный похолодел; он где-то уже слышал это зловещее имя, но где именно, почему-то не помнил.

— Мбоа, — широко улыбнулся Платон и вытащил из-за спины странной формы кривой и, кажется, каменный нож…

— Господи Боже! — только и успел выдохнуть преподобный.

Суд над убийцей назначили на понедельник, ровно на восемь утра, и все равно помещение суда, в которое должны были привести Джонатана Лоуренса, было забито битком еще в шесть. Люди сидели на гладко отшлифованных за много лет лавках вплотную; впритирку стояли во всех проходах, а те, кому места просто не досталось, заполонили все коридоры, лестницы и черной удавкой обтянули здание суда по периметру.

— Ну что там, ведут? — беспрерывно спрашивали возбужденные обыватели друг друга. — Как думаете, неужели он отделается петлей?

— На кол таких сажать надо!

— Раньше таких к хвостам лошадей привязывали!

— Нет у нас такого закона.

Горожане встречали и провожали взглядами каждого подъезжающего к зданию суда, а когда черная тюремная карета подъехала к служебному входу, толпа словно взбесилась.

— Линч! Линч! — мгновенно понеслось по рядам. — Отдайте его нам!

Полицейские соскочили с козел, и сразу стало ясно, что с таким напором вчетвером не управиться. Старший команды, на ходу отбиваясь от всклокоченных, цепляющихся за его мундир женщин, стремительно бросился в сторону управления, и вскоре оттуда вышла стройная колонна людей в форме. Не обращая внимания на разъяренные вопли, полиция быстро оттеснила толпу от служебного входа, выстроилась в два ряда по обе стороны, дверца кареты распахнулась, и толпа охнула и замерла.

Стройный рыжеволосый юноша лет семнадцати на вид с опухшим от следов множественных побоев лицом осторожно шагнул на ступеньку кареты и повернул голову к толпе. И сразу стало так тихо, что все услышали, как отчаянно ссорятся где-то на крыше воробьи.

— Господи! Молоденький-то какой! — раздался страдальческий женский возглас. — Неужто он мог такое сделать?!

И толпа тут же вздрогнула и загудела сотнями басистых мужских голосов.

— Упырь!

— Линчевать его!

— Отдайте его нам!

Толпа дрогнула, качнулась вперед, подбежавший к карете рослый сержант крепко ухватил Джонатана за воротник, рванул его вниз, к себе, протащил к дверям, и они тут же захлопнулись.

— Линч! — взорвалась, как один человек, толпа, и голоса тут же раздробились. — На кол его! Четвертовать! Отдайте…

Полицейские переглянулись и по команде старшего от греха подальше встали у дверей, предотвращая даже саму попытку взломать их.

— Будь моя воля, я бы его отдал, — тихо проронил один из констеблей.

Полицейские снова переглянулись и сплотились у дверей еще крепче.

К половине восьмого присяжные уже добрались до здания суда, но время было назначено на восемь, и приходилось ждать.