Марта Кетро - Книга обманов

бя не любить? Да. Да.

Нет. И не думай! Не этот. Другой. А этот – не будет. Появится другой, и всё тебе будет. Полюбит. Ты? А ты его – как получится. А с этим – никогда и ничего. Говорят, ну да, говорят, они всегда обратно приползают – и всегда потом, когда уже не надо. Но ты не жди, запомни: с этим – никогда и ничего. А так, да, всё будет – и цветы, и замуж, чего реветь-то»

«Нет никакой магии, не существует. Или есть, но не работает. Или работает, но неправильно. Вот садишься и начинаешь, делаешь, как учили. Кто, кто научил? Неважно, много было желающих, чуть меньше – умеющих, и один, кто наказал смотреть за людьми, как они правят странную тайную службу – вроде ни над чем, ни о чём, ни для кого. И ты, как они, не спеша, вытягиваешь длинную белую руку, тянешь её и тянешь, не секунду-другую, а день за днём. Змеится по улице, когда надо – поднимается над домами; иногда уходит в землю, перетекает в воду; когда прорастёт, а когда взлетит. Дотянется – и тронет. Чаще – висок. Потом затаится – ведь такие бывают, что и отрубить могут. Через положенное время вернётся – погладит глаза. А потом вдруг ткнёт в живот, без шуток, печень найдёт и двинет. После губ коснётся, будто поцелует. Серия ударов – быстрых, коротких, летучих.

Оставит в покое. А потом не скрываясь возьмёт за сердце и прижмёт. Да много разного есть. Или словами, или предметами, или чем захочешь можно. Одна беда: когда его, наконец, прихватит, так плохо станет, что лучше бы не родился, – даже и тогда он не подумает о тебе. «Хреново, скажет, помираю». Ляжет, в самом деле, и помрёт. Или выправится.

Но так о тебе и не подумает».

Как всякий живой, я не знаю, что там, в аду. Предполагаю только, что всё те же наши страхи и неудобства, усиленные до невыносимости, а здесь можно поймать слабую тамошнюю тень и умножить её на самую большую цифру, какая придёт в голову.

«Я безумно тебя хочу»

« :) »

Из вечера в вечер смайлик является достаточным ответом, но однажды к вялой этой фразе в самом деле приливает кровь, да так, что тело корчится, пальцы скрючиваются, а сердце (при чём тут сердце? – а при том) медленно разрывается, открываясь безобразной и сладкой раной. И ты трясущимися руками выводишь эти огненные буквы и получаешь предсказуемое:

«Я безумно тебя хочу»

« :) »

Или так:

«Мне больно»

«Извини»

Мне больно слышать, что тебе не нравится мой супчик. Мне больно узнать, что мы тогда ошиблись. Но когда-нибудь действительно становится больно, настолько, что сначала вспыхивает возмущение – разве можно живому человеку причинять такое. Хватаешь за плечи, поворачиваешь к себе – мне больно! посмотри на меня, мне больно! Невозможно дышать, в горле свистит – уродливые физиологические звуки, ничего романтичного.

В груди жжение, в животе спазмы, в голове тоже какие-то микровзрывы – будто тебя в твою же смерть мордой ткнули и не дают закрыть глаза.

«Мне больно»

«Извини»

Это снова и снова происходит, медленно и страшно, как во сне, когда перебираешь тяжелыми ногами, но не можешь бежать, заносишь руку для удара, а она падает. Ты говоришь – а слова пустые, сыплются даже без стука, в вату. И думаешь: «Так в аду».

Лучшим на свете качеством мне кажется осознанность.

Прекрасно, когда человек понимает, что с ним происходит; отдаёт себе отчет в причинах каждого своего поступка; переживает ощущения, как в последний раз. И знает, как называется то, что он делает. Я теряю голову от подобных людей, они великолепны. То есть, такие тоже могут быть и лгунами, и трусами, и кем угодно, – но они точно об этом знают.

Я к этому стремлюсь. Слишком часто в текстах проскальзывает фраза «и вдруг понимаешь», потому что для меня нет ярче переживания, чем внезапное осознание.

И вот вчера опять «вдруг поняла». Если спросить, о чём я всё время пишу, какое состояние считаю самым важным, то окажется, что – ах, не любовь, – тоска. Сейчас, сию минуту я уверена, что всё, делаемое человеком, все его сильные чувства и побуждения прорастают из тоски. Когда вот здесь у него начинает тянуть и подниматься к горлу больной сырой туман; когда он мается и томится оттого, что имеет, а не потому, что чего-то ему не хватает; когда беспричинно – не слёзы, – но просто хочется крепко прижать руку к глазам и зажмуриться. Он тычется лбом в прохладную стену, в чьё-то тёплое плечо, укладывает голову, как чужую, на подушку, укрывается одеялом... (за стеной сейчас пьяного соседа пилит жена «идии-и-идии-и-идиии-и», и это тоже тоска)... он баюкает не себя, а то, что в нём растёт.