Захар Прилепин - Восьмерка

«Черт знает что…» — неопределенно повторял Новиков шепотом, шагая в сторону Ларкиного дома — до нее идти было долго.

«И не факт, что Ларка меня ждет, — вспомнил Новиков. — Хорошо хоть ее родня отбыла на дачу».

Успел напугаться, что забыл мобильник дома, но обнаружил-таки его в заднем кармане. Жалко сигареты выложил в ванной — зачем, непонятно.

Набрал, мобильник долго крутил солнышко на экране, никак не желая соединяться.

Наконец, дождался: Ларка процедила свое «алло». Прозвучало оно так, будто холодный градусник засунули под мышку.

— Лар, — вздохнув, сказал Новиков. — Можно к тебе?

— Я же тебя бешу, — сказала Ларка.

— Не бесишь, — ответил Новиков.

— …Я не знаю… — ответила Ларка, сыграв задумчивость.

— Ну, что ты не знаешь! — почти закричал Новиков. — Ты что, не можешь понять мое состояние!

— Не ори, — попросила Ларка. — Ты знаешь, я не терплю…

— Я не ору, не ору, — поспешно заверил ее Новиков.

Через полчаса он был у ее дома. Расплатиться с таксистом было нечем — пришлось снова ее набирать.

— А если б у меня денег не было? — сказала она в лифте.

— Придумали бы что-нибудь! — изо всех сил улыбаясь, сказал Новиков, сделав шаг к Ларке.

— От тебя водкой пахнет, — сказала она, тоже улыбнувшись.

— Я тебя ужасно люблю, Лар, — ответил Новиков.

От кофе он категорически отказался и без спросу прошел в ее комнатку, где сразу завалился на кровать.

Вообще Новиков изготовился во всех подробностях пересказать Ларке то, что творилось дома, еще и с предысторией — но тут же осекся: и о проститутке тоже, что ли, говорить?

Ларки долго не было, но явилась она такой, как Новиков и мечтал, — в махровом халате, который и был единственной на ней одеждой.

Начали целоваться — и Новиков почувствовал, что у него все-таки ужасно болит лицо, скулы, губы, щеки. Бережно отстранялся, но разгорячившаяся Ларка настаивала на поцелуях.

Она вообще была настроена бурно, трепала Новикова, перекладывала его и как могла использовала. Новиков давно такого от Ларки ждал, но тут что-то с каждой минутой чувствовал себя все болезненней и неуютней.

В конце концов и в самый, наверное, негодный для этого момент, пытаясь сдержать ее скок руками, сказал, что больше не может, что в другой раз, что кружится голова.

Ларка будто не понимала, что он говорит.

— Да слезь ты! — вдруг крикнул Новиков: она сидела на нем почти как опер тогда.

Ларка молча ушла в ванную.

«Что-то великоваты у нее ягодицы», — подумал Новиков с тоской.

Спустя три минуты она улеглась в родительской комнате, сразу выключив ночник: Новиков видел, как погас свет в щели под дверью.

Он долго не спал, все смотрел в потолок и представлял, как тут Ларка лежит, куда ногу кладет, куда руку.

Возбуждения не было никакого.

Утром проснулся оттого, что Ларка ставит чайник на плиту. Ставила она его с таким грохотом, словно с одного раза не получалось и, приподняв, Ларка опускала чайник на чугунную решетку раз и еще раз. Чайник вставал неровно.

— Ты чего тут громыхаешь? — заглядывая на кухню, спросил он миролюбиво.

— С чего ты взял? — поинтересовалась Ларка.

— Слышу.

— Может, ты прикажешь на цыпочках ходить, пока ты спишь?

— На цыпочках не надо, — усмехнулся Новиков.

— А тебе вообще непонятно чего надо.

— А тебе понятно чего? — спросил он.

— Мне понятно, — ответила Ларка с вызовом. — Я хочу жить с нормальным мужиком, а не с невротиком. Мне нужны нормальные дети от нормального мужика.

…На улице Новиков опять позвонил Лешке — тот вообще не взял трубку.

Долго стоял у ларька с минеральной водой, лимонадом и прочей колой. Вдруг представил, что каждый вид напитка предназначен для допроса отдельного вида подозреваемых. Убийство — это вода с газом. Насильники — это лимонад «Буратино». Межнациональная рознь — что-то нибудь темное, вроде «Пепси». На всякую семейную бытовуху идет дешевая вода без газа.

В таких вещах надо знать толк.

«Отец сейчас ушел на работу, дядька тоже, наверняка, ночевать не остался. Мать, может быть, поехала куда-нибудь на рынок», — уговаривал себя Новиков.

Дома хорошо, там можно налить горячую ванну и лежать.

Он долго стоял напротив своего подъезда, вглядываясь в окна. Если б мать появилась — не пошел бы. Но ни одна штора не дрогнула.

Открыл дверь, прислушиваясь, — и тут же, неслышная, вышла мать из его комнаты. Опять, что ли, в наволочках копалась.

— Привет, мам, — сказал Новиков просто.