Эрвин Штритматтер - Лавка

Таким удивительным было само мое предбытие, так усердствовали уже мои предки, чтобы создать из моей преджизни такую путаницу, для распутывания которой не хватит всей жизни.

Я искренне восторгаюсь некоторыми из своих современников, которые вступили в жизнь, сияя пренатальной чистотой, ходили в школу, оканчивали университет, и все, решительно все, без сучка-задоринки. С готовностью и без сомнений решают они все поставленные перед ними задачи, у них никогда не бывает затруднений, они становятся блюстителями порядка, наблюдают, к примеру, за словами, которые произвожу я, и если им удается отыскать слово, могущее кому-либо не понравиться, они призывают меня заглотать его, они привлекают к нему общее внимание. Я же, рожденный матерью прямо в неразбериху заблуждений предшествующей жизни, продолжаю расточать свою жизненную силу на то, чтобы хоть как-то распутать эту неразбериху, и, однако, даже многое уразумев в зрелом возрасте, я так и не перестал быть для некоторых своих современников бесполезным жителем их Земли.

Я уже говорил вам, что знаю историю о рыжекудрой ученице своего дедушки от тети Маги. Бабушка же Доротея рассказывала story о дедушкиной смерти совершенно по-другому. Если верить ее версии, то дедушка там, в Америке, возглавил немецкий певческий ферейн и, будучи среди них единственным шварцвальдцем, на праздниках ферейна один выступал с тирольскими песнями, слишком часто исполнял йодли, от вечного чередования высоких и низких тонов надорвался, начал страдать изжогой, а от изжоги он употреблял виски, и это было его большой ошибкой, потому что боли усилились, под конец стали совсем невыносимыми, и уж тут-то явилось на сцену pocket-gun. Такова версия Американки, а отсюда я делаю вывод: у человека столько судеб, сколько есть на свете людей, наблюдавших его жизнь. Человеческая судьба — дело неоднозначное!

Все это следовало рассказать, чтобы вы поняли, как бабушка Доротея стала тем, чем она была для нас, детей, и почему ее прозвали Американкой.

К тому времени, когда Американка осела на задней половине серокамницкого дома, она была разбита параличом, передвигалась лишь с помощью двух костылей, волоча ноги, и на то, чтобы добраться от кровати или стула до отхожего места сразу за дверью, у нее уходило целых пять минут. Мы, дети, познакомились с Американкой уже в те времена, когда она могла передвигаться только таким способом, а взрослые давно привыкли к ее походке. Показываться врачу она не желает. Ибо не желает bare, не желает naked, иными словами, не желает нагишом предстать перед чужим мужчиной, не нужен ей также и приговор двоюродной бабки Майки (у нас это называется «приговаривать»), потому что Майка из вендок, а все вендское матери нашего отца глубоко отвратно, ибо лично она американка, а на худой конец гамбуржка.

— Эк загорделась, — говорит наш дедушка, — а твой второй муж, он, скажешь, не венд был?

— I kill you! — яростно отвечает Американка. Нет и нет, она не пойдет к Майке. Майка — ведьма, а с ведьмами Американка не желает иметь ничего общего. Она не сегодня родилась, она знает: ведьмы совершают свои чудеса за пределами круга божьих установлений, а Американка душой предана богу, который, творя чудеса, идет официальным путем и согласует их с пастором. «Я женщина верующая!» — повторяет Американка к месту и не к месту. Она хочет узнать у пастора причину своей хромоты. Пастор отвечает: «Уж верно, бог не без причины вас взыскал, дорогая фрау. Внимайте ему!» Американка внимает — ни привета, ни ответа.

Американка желает погостить у нас в Босдоме. Сперва это так, одни разговорчики, но из слов и желаний медленно выкристаллизовываются предметы и факты. Всякий раз, когда отец ездит на своей Виктории проведать старушку, она уговаривает его, чтоб он дал ей возможность навестить нас, она сверлит отца своим желанием и будит в нем готовность. Это сверление у нас называется нудить, и в наш семейный лексикон оно пришло из гамбургского наречия. Кто много нудит, того называют занудой. Американка пристает со своим намерением также и к тете Маги, а тетя Маги пристает к дяде Эрнсту.

В одно осеннее воскресенье отец и дядя Эрнст запрягают своих лошадей в дрожки. У дяди Эрнста шустрый рыжий меринок с белой звездочкой на лбу, а у нас уже третья по счету лошадь, заслуженная жеребая кобыла с провислой спиной. Ее сплавил нам владелец имения за две деревни от нас.