Эрвин Штритматтер - Лавка

— То-то и оно, — говорит дедушка, — коли-ежели они подышать своим свиньям не дают.

Едва испустив дух, свинья, словно в отместку за тесный закут при жизни и за насильственную смерть, начинает раздаваться во всю ширь дома и округи. Потрошат свинью и делают колбасы в прачечной; грудинка и колбаса плавают в том самом котле, в котором бабусенька обычно кипятит белье.

Едва грудинка доспеет, накрывают стол для первых гостей, и дух покойницы-свиньи торжественно вступает в дом. Запах мяса, ослабленный долгой варкой, витает над пекарней, кухней, лавкой и чистой горницей, взмывает кверху, просачивается на чердак и уже там медленно умирает, улетучиваясь.

За духом отварной грудинки следует дух кишок. Он вступает в дом вместе с колбасами, сопровождаемый запахом жира, который идет по пятам за смальцем и шкварками. Осуществить последний акт мести за безрадостную жизнь свинье помогает вещество, которое пристает к ладоням и пальцам человека. Во всем доме не сыщешь предмета, не покрытого жиром: стулья и столы, тарелки и двери, даже сервант, потому что мой дядюшка Эрнст, улучив минуту, когда, как ему кажется, за ним никто не следит, вытирает об него сальные пальцы.

В исключительных случаях, например при забое свиньи, дядя Филе доказывает всем и каждому, как лихо он умеет работать, надо только, чтобы во время работы ему было не скучно и чтобы сама работа не затягивалась, особенно если на несколько дней подряд без перемены. Впрочем, с другой стороны, дядя Филе отнюдь не прочь снова приняться за брошенную работу, когда уляжется непреодолимое отвращение к однообразию. Не есть ли этот протест против монотонной деятельности нечто естественное? На свете сыщется не много рабочих мест, которые соответствуют его здоровым запросам, утверждает наш Филе, где-то он это вычитал. Во всяком случае, забой свиньи — занятие достаточно разнообразное даже на его вкус: он может выуживать из котла готовые колбасы, пропускать отварную грудинку или шкварки через мясорубку, сунуть несколько горошин в свиной пузырь, надуть его, быстро подсушить на плите и подвязать изготовленную таким образом погремушку к хвосту нашей кошки. Последнее он делает ради того, чтобы доказать своему племяннику, гостю из Берлина, что и в сельской местности при желании можно неплохо поразвлечься.

К отварной грудинке, к этому жирному студенистому блюду, я до сих пор даже не притрагивался, меня от него мутит. Бабусенька-полторусенька вместо того подбрасывала мне когда почки, а когда неисповедимыми путями деловых связей добытый у мясника кусок печенки, которой по закону надлежало целиком уйти на изготовление ливерной колбасы.

Мясник Ленигк никогда и ни под каким видом не желает есть мертвых свиней. «Мне ба пирожных! — говорит он. — Меня от свиного духа эвон как разнесло».

Живут на земле люди, которые только и ждут, чтобы им навязали пример для подражания. «Настоящий ковбой курит крепкий табак». Живут на земле и другие люди, которые в силу определенных убеждений не желают признавать никаких образцов: «Каждый человек единственный и неповторимый!» — говорят они.

В описываемый мной период я позволил себе навязать в качестве примера родную сестру. Она была для меня примером в лазании по деревьям. Теперь мне подсовывают в том же качестве столичную родню — берлинского племянника по имени Вернер. Вернер не воображает из себя, выражаясь по-берлински, он не лезет поперед батьки и не утверждает, будто в берлинском зоопарке водятся кошки побольше нашей и к хвосту у них привязан пузырь побольше, чем у нашей. Вернер года на три-четыре старше, чем я, и уже начинает мужать. Правда, он до сих пор, как и я, носит короткие штаны, но его икры уже покрыты волосами, как у взрослого мужчины. Волосы пробиваются сквозь редкую вязку бумажных чулок, и кажется, будто он передвигается на двух крепких репейных стеблях. Имя Вернер в Босдоме тоже до сих пор не встречалось. Во время забойной трапезы Вернер выбирает самые грудинчатые куски грудинки, из тех, что предоставила в наше распоряжение покойная свинья. Он отрезает себе ломтик за ломтиком, смазывает каждый горчицей, посыпает перцем и солью и заглатывает, а сам тем временем успевает отрезать очередной ломтик, и все это он проделывает так невозмутимо, как советуют восточные мудрецы населению Европы.

Планомерным поеданием грудинки Вернер притягивает взоры окружающих; они хвалят его, говорят, что вот, мол, как надо вести себя и что всякий мальчик должен так налегать на еду, если хочет стать настоящим мужчиной. По мне скользят требовательные взоры, пуще всего дедушкины. Впрочем, не будем ставить это ему в вину, дедушка просто хочет, чтобы и я нагулял щеки покрутей. Туберкулез, чахотка, отнял у него первую жену и семеро детей.