Эрвин Штритматтер - Лавка

Эльске — так зовут Кочембову дочку — заливается смехом. Да она в жизни не подумает играть на басах отдельно. Ей учительница музыки это запретила. Эльске рада, что достигла таких высот и может одновременно играть мелодию и басовое сопровождение. Она играет лишь то, что написано на бумаге. А своевольничать ей не велено.

Как я набрался смелости, чтобы вступить с нею в спор? Ведь пока кто-то не изловил песню и не запер ее в нотных знаках, она свободно носилась в воздухе.

— Нет и нет, песня всегда была в нотной тетради, — отвечает Эльске. А нотную тетрадь ей подарили к прошлому рождеству. Эльске меня не понимает. Но не успеваю я разгорячиться, как за мной приходит дедушка и уводит меня.

На обратном пути я очень грустный, потому что Кочембова дочка меня не поняла. Она даже не кажется мне больше такой красивой — какое там, раз она меня не поняла.

Через некоторое время мать требует, чтобы ее отвезли в Гродок, она намерена закупить там для предпраздничной торговли товары, которых, по ее словам, в Босдоме и не видывали.

Мой отец не принимает участия в ее торговых затеях. Он не может выносить, он не может видеть, он не может стоять рядом, когда мать закупает всю эту никчемушную дрянь. Мать, со своей стороны, утверждает, что недостаток предприимчивости омрачает отцовский разум.

Короче, дедушка, а не отец везет мать за рождественскими закупками. Ночь перед поездкой проходит беспокойно. Дедушка просыпается и будит бабусеньку-полторусеньку:

— Эй, старая, время-то сколько?

Бабусенька чиркает спичкой, глядит на часы. Вставать еще рано, зимняя ночь за окном еще прядет свою темноту. Сыч, который живет на Толстой Липе, прилетает к нам и обследует воробьиные гнезда под застрехой. На Мельничной горе гуркочет мельница, не может, верно, нарадоваться на свои новые лопасти.

Дедушка снова засыпает, но спустя полчаса снова просыпается и снова спрашивает:

— Эй, старуха, сколько время?

И снова бабусенька, как послушное дитя, чиркает спичкой.

— Еще полчасика, — говорит она.

Три часа, пора вставать. Дедушка одевается, спешит вниз по лестнице, проходит через кухню, слегка приоткрывает дверь в комнату и окликает голосом, который ему самому, должно быть, кажется тихим:

— Вставай, Лена!

Дедушка идет в хлев и первый раз задает лошади корм. В спальне у родителей по-прежнему света нет. Дедушка возвращается на кухню и окликает, теперь уже скорей громко, чем тихо:

— Лен, вставай, штоб не вертаться в темноте!

Дедушка выходит чистить лошадь, второй раз задает ей овса и добавляет к этому охапку сена.

Бабусенька-полторусенька растапливает плиту. Моя мать, ночная мечтательница, полуночная читательница, никак не может продрать глаза. Голос дедушки уже окрашен неудовольствием:

— А мене плевать, запрягу и поеду!

Отец вскакивает:

— С ума сойдешь от этого старика!

И наконец мать приступает к вставанию.

Дедушка бегает взад и вперед, как взыгравший мерин, от кухни к повозке, от повозки к конюшне, он суетится, он подгоняет, пока мать тоже не теряет терпения:

— Господи Сусе, уж крошечку-то пирожка могу я скушать на дорожку?! — огрызается она.

И вот мать вместе с дедушкой едут по деревне. В шахтерских домах кое-где уже засветилось кухонное окно. Женщины, чьи мужья выходят в утреннюю смену, уже встали и готовят им бутерброды и солодовый кофе. Кое-где в крестьянской конюшне просыпается хозяйская лошадка и приветствует ржанием нашего мерина, которому уже спозаранку приходится месить снег. Дедушка извлекает свои часы.

— Пять часов, — удовлетворенно хмыкает он. — Слава богу, я тебе подгонял… — говорит он матери.

На подковы нашему Гнедку дедушка навинтил шипы, чтобы тот за околицей на окружном шоссе твердо держался на ногах. Мерин трусит с превеликой охотой. Свет керосиновой лампы, что качается под дугой, рассекает тьму пополам: одна половина тьмы падает налево, другая — направо. Каждое фырканье мерина порождает теплый капельный бриз. Ветер подхватывает его и бросает назад, в лица ездоков. Моя мать засовывает в рот кусок пирога и восхищается снегом:

— Ах, до чего ж он распрекрасно лежит на маленьких деревьев!

Под телегой висит тормозной башмак. С его помощью придерживают заднее колесо, когда на подступах к городу съезжают с Георговой горы. «Гродок лежит в долине», — утверждают сорбы, «Шпремберг лежит под горой», — утверждают немцы. Шпрее у горы — это и есть Шпремберг, потому что «берг» по-немецки значит гора. Гродок — это и есть город, говорят сорбы, мы давнее здесь живем, как немцы.