Эрвин Штритматтер - Лавка

А вот мы, дети, его понимаем. Мы тоже охотно рядимся в чужую одежду, нахлобучиваем дедушкину фуражку с козырьком либо вышагиваем по дороге с нераскуренной дедушкиной трубкой в зубах. Для нас дядя Филе в железнодорожной фуражке становится так называемым средним героем — литературный термин, который изобретет в пятидесятые годы один литературовед нашей маленькой страны.

В один прекрасный день Филе, надев форменную фуражку, становится на рельсы где-то между Фриденсрайном и Черницем, останавливает пассажирский поезд, садится в него, едет до Вайсвассера, отправляет нам оттуда видовую открытку, ближайшим поездом едет обратно в Фриденсрайн и от всей души гордится смятением, в которое повергла всех его выходка.

— Его еще притянут за незаконное присвоение прав, — говорит отец.

— Это мы еще поглядим, как притянут, — отвечает дедушка, которому выходка Филе — бог весть почему — понравилась, ибо она направлена против прусского духа. Дед утверждает даже, что на суде он им прямо в глаза скажет, как железнодорожники при виде форменной фуражки сами остановили поезд.

Но все обошлось без последствий. Никто не притянул дядю Филе к ответу. Он находился под защитой того самого ангела-хранителя, который благоприятствует детским проказам. Хотя Филе недолго осталось проказничать в Босдоме. Дело в том, что Филе — завзятый курильщик и уже в школьные годы прославился в Гродке как собиратель «бычков». «Боженька, между протчим, тоже куряка, не то откеда бы взяться облакам на небе?» Теперь, поскольку Филе официально считается взрослым, его можно именовать обер-курильщиком.

Материна лавка, как я уже говорил выше, имеет официальную, сторожевую дверь, дверь с улицы, которая вгрызается в макушки посетителей пронзительным трезвоном. Есть в лавке и тихая, боковая дверь, дверь из сеней, и покупатель, переступающий порог лавки, никогда не знает заранее, через какую дверь войдет продавец — то ли через дверь со смотровым глазком, то ли через боковую.

Когда бабусенька-полторусенька, она же детектив Кашвалла, выступает в роли продавца, она чаще всего пользуется боковой дверью. Едва дверной колокольчик вцепится в свою добычу, бабусенька бросает все как есть, бежит, вернее сказать, катится вниз по лестнице и, распахнув боковую дверь, говорит:

— А-а, опять вы к нам припожаловали? Что нынче стряпать-то будем?

Именно через эту боковую дверь начинается исход дяди Филе из Босдома, ибо он использует ее, чтобы бесплатно покупать сигареты. Мать моя просто счастлива, что сигареты так хорошо расходятся, а записи она не ведет. «Чем бумагу марать, я лучше чего ни то сошью за это время» — таков ее лозунг, и она следует ему всю свою жизнь, вплоть до самоуничтожения.

Итак, дядя Филе открыл первый в Германии магазин самообслуживания. Страсть курильщика крепнет в нем день ото дня, он курит так, что мухи замертво падают со стен, а птицы с ветвей. В фриденсрайнской гуте он щедро потчует своих дружков: «Кури, не боись, у нашей Лене цельная лавка!»

Слухи об удивительной щедрости дяди вскоре достигли Босдома и, соответственно, ушей моего отца. Ради такого случая он решает разок пожертвовать утренним сном: спозаранку, когда дядя Филе выходит из дому, он караулит у смотрового глазка, видит, как дядя набивает карманы пачками сигарет, и рывком распахивает дверь:

— Ты чего-то взял?

— Те самые проценты, — отвечает находчивый врун Филе, которого не так-то просто смутить.

Проценты — это капсюль, чтобы разжечь очередной семейный скандал. Дядя Филе принадлежит к числу тех людей, которые лучше всего слышат именно то, чего им слышать не следует. Он в курсе всех дедушкиных излияний насчет процентов.

— Я т-тебе дам проценты! — рявкает вспыльчивый отец и хочет дать Филе хорошую затрещину.

Но Филе увертывается и громогласно призывает свою мать. Полторусенька шустро скатывается по лестнице, чтобы поддержать своего Филе в трудный час, и обрушивает колючие слова на голову моего отца, как, мол, ему не стыдно приставать к ребенку и тому подобное. (Дяде Филе было в ту пору двадцать четыре года.)

Но мой отец все еще не отказывается от своего намерения изловить Филе, и тогда бабусенька-полторусенька кличет на помощь дедушку. Тот в синем кучерском переднике приходит из кухни, где спокойно завтракал в полном одиночестве до сих пор. Он дожевывает кусок хлеба с творогом.

— Проценты-проценты! — горланит мой отец. — Да вы каждый день в три раза больше сожрете!