Кристофер Ишервуд - Прощай, Берлин

Принеся завтрак, чашку кофе и кусок хлеба с салом, Отто сбрасывал с себя пижаму и делал зарядку: изображал бой с тенью или стоял на голове. Он напрягал мышцы, вызывая этим мое восхищение. Или, усевшись на моей постели, рассказывал разные истории:

— Я тебе рассказывал когда-нибудь, Кристоф, как я видел Руку?

— Не помню.

— Тогда слушай… Однажды, когда я был совсем маленьким, я лежал ночью в постели. Было очень темно и очень поздно. Вдруг я проснулся и увидел огромную черную Руку, простертую над кроватью. Я испугался так, что у меня язык отнялся. Я только подтянул ноги к подбородку и уставился на нее. Потом через минуту-другую она исчезла, и я заорал. Мать бросилась ко мне, и я сказал: «Мама, я видел Руку». Но она только засмеялась. Она не поверила.

Наивное лицо Отто с ямочками на щеках, напоминавшее сдобную булочку, стало необыкновенно торжественным. Он впился в меня своими до смешного маленькими яркими глазами, собрав все свои ораторские способности.

— А затем, Кристоф, через несколько лет, я работал подмастерьем у обивщика. Однажды утром, при ярком дневном свете, я сидел на своей табуретке и работал. И вдруг в комнате потемнело, я взглянул вверх и увидел Руку, так близко от меня, как ты теперь, она просто висела надо мной. Я весь похолодел и не мог ни вздохнуть ни охнуть. Хозяин увидел, какой я бледный, и спросил: «Отто, что с тобой? Тебе нехорошо?» И пока он говорил, казалось, что Рука снова отодвигается, становясь все меньше и меньше, пока наконец не превратилась в маленькое черное пятнышко. И когда я снова взглянул вверх, в комнате было уже светло, как обычно, и там, где я видел черную точку, теперь ползла большая черная муха. Но мне было так нехорошо целый день, что хозяину пришлось отослать меня домой.

Во время этого рассказа лицо у Отто побледнело и на какой-то момент оно действительно приняло трагическое выражение, а в маленьких глазках блеснули слезы.

— Когда-нибудь я снова увижу Руку. И тогда я умру.

— Чепуха, — сказал я, смеясь. — Мы защитим тебя.

Отто с грустью покачал головой.

— Будем надеяться, Кристоф. Но боюсь, вам это не удастся. Рука достанет меня в конце концов.

— Долго ты работал у обивщика? — спросил я.

— Не долго. Всего несколько недель. Хозяин плохо относился ко мне. Он всегда Давал мне самую тяжелую работу, а я был тогда совсем несмышленышем. Однажды я опоздал на пять минут. Он поднял жуткий скандал, обзывал меня verfluchter Hund. [16] сукин сын (нем.). И ты думаешь, я с этим смирился? — Отто подался вперед, лицо его вытянулось, он нахмурился и взглянул на меня искоса хмурым, злобным обезьяноподобным взглядом. — «Nee, nee! Bei mir nicht!» [17] Нет уж. Со мной это не пройдет! (нем.). — Маленькие глазки уставились на меня с животной ненавистью поразительной силы. Это было отвратительно! Потом он расслабился.

— Я уже не был обивщиком. — Он весело и невинно рассмеялся, откинув волосы и показывая зубы. — Я притворился, что собираюсь ударить его. Я его напугал. — Он изобразил испуганного человека средних лет, уклонившегося от удара. Потом засмеялся.

— А потом тебе пришлось уйти? — спросил я.

Отто кивнул. Его лицо медленно менялось. Он снова погрузился в меланхолию.

— А что сказали твои родители?

— Ну, они всегда были против меня. С самого раннего детства. Если у матери было два куска хлеба, то больший она всегда отдавала Лотару. Когда я жаловался, они обычно говорили: «Иди работать, ты уже достаточно взрослый. Зарабатывай себе на хлеб сам. Почему мы должны кормить тебя?» — Глаза у Отто увлажнились от непритворной жалости к себе. — Никто меня здесь не понимает. Никто не любит меня. Все они меня ненавидят. Они желают моей смерти.

— Не говори глупостей, Отто. Твоя мать не может ненавидеть тебя.

— Бедная мама! — согласился Отто. Он сразу же сменил тон, будто и не он только что все это говорил. — Это ужасно. Я не могу спокойно думать о том, что она надрывается изо дня в день. Знаешь, Кристоф, она очень, очень больна. Часто она часами кашляет по ночам. И иногда с кровью. А я лежу с открытыми глазами и все думаю, что она может умереть.

Я кивнул. Невольно я начал улыбаться. Не то чтобы я не верил в болезнь фрау Новак. Но сам Отто, развалившийся на постели, был такой здоровяк от природы, его голое смуглое тело так лоснилось животной силой, что его разговоры о смерти смешили — как описание похорон в устах размалеванного клоуна. Должно быть, он понял это, так как перестал улыбаться, совершенно не удивившись моей явной бестактности. Вытянув ноги, он без всякого усилия наклонился вперед и схватился за них руками.