Кристофер Ишервуд - Прощай, Берлин

— А кто это?

— Ты что, никогда о нем не слышал? — Салли была раздосадована и изобразила крайнее изумление. — Мне всегда казалось, что ты интересуешься кино. Это самый блестящий из молодых сценаристов. Зарабатывает кучу денег. Конечно же, он сделает это только ради меня. Он говорит, что продиктует статью секретарше прямо на машинку, пока будет бриться, а потом отошлет редактору домой. Он просто чудо!

— Ты уверена, что он напишет то, что требуется редактору?

— Даже не сомневаюсь, Курт — настоящий гений! Он может все. Сейчас в свободное время он пишет роман. Он страшно занят и может диктовать только за завтраком. На днях он показал мне несколько первых глав. Ей-богу, ничего лучше я в жизни не читала.

— Подумать только!

— Да, я восхищаюсь такими, как он, — продолжала Салли, стараясь не смотреть мне в глаза. — Он ужасно честолюбив, трудится день и ночь, может сочинить все что душе угодно: сценарии, романы, пьесы, поэзию, рекламу… И нисколько не задается. Не то что некоторые молодчики: напишут по одной книжке и начинают болтать об Искусстве, воображая, что они самые великие писатели на свете… Просто с души воротит.

Хоть она меня и здорово разозлила, я все-таки не мог удержаться от смеха:

— И давно это ты ополчилась на них, Салли?

— Но я же не на тебя ополчилась, — однако взгляд отвела, — не на тебя лично.

— А с души тебя воротит от меня?

— Не знаю, в чем дело… Ты как-то изменился…

— Как же?

— Трудно объяснить. Как будто у тебя совсем нет ни честолюбия, ни охоты чего-нибудь добиться. Ты просто дилетант, а меня это бесит.

— Ну, мне очень жаль.

Но мой наигранный, шутливый тон звучал довольно натянуто. Салли хмуро уставилась на свои крошечные черные туфельки.

— Ты должен помнить, Кристофер, что я женщина. Все женщины любят, чтобы мужчины были сильными и решительными и делали карьеру. Женщине хочется по-матерински относиться к мужчине, потакать его слабостям, но в нем должна чувствоваться и сила, чтобы она могла его уважать… Если тебя интересует какая-нибудь женщина, постарайся, чтобы она не заметила, что ты не честолюбив. Иначе она будет презирать тебя.

— Ах вот оно что, понимаю… По этому принципу ты и выбираешь себе друзей, я имею в виду — новых друзей?

Она вспыхнула:

— Можешь смеяться сколько угодно. У моих новых друзей хорошие головы, деловые. И если у них много денег, то лишь потому, что они их заработали… Вот ты небось считаешь, что лучше них?

— Да, Салли, раз уж зашла об этом речь. Если они такие, как я себе представляю, то да.

— Вот и приехали, Кристофер. Именно это меня и злит: ты ленивый и самодовольный. Но говорить можно все что угодно, а ты вот докажи.

— Как же можно доказать, что один человек лучше другого? Кроме того, я так не говорил. Я сказал, что считаю себя лучше — но это всего лишь дело вкуса.

Салли не ответила. Слегка нахмурившись, она закурила.

— Ты говоришь, что я изменился, — продолжал я. — Если уж начистоту, то то же самое я подумал о тебе.

Салли, похоже, не удивилась:

— Правда, Кристофер? Может, оно и так. Не знаю… А может, ни я, ни ты не менялись. Может, мы просто сейчас увидели, какие мы на самом деле. Мы с тобой до ужаса непохожие, понимаешь?

— Да, это я заметил.

— По-моему, — сказала Салли, задумчиво куря сигарету и опустив взгляд на свои туфельки, — мы немного поднадоели друг другу.

— Возможно, — я улыбнулся в ответ. Мне все стало ясно. — Во всяком случае, из-за этого не стоит ссориться.

— Конечно, не стоит.

Повисла пауза. Потом я сказал, что мне пора. Мы оба были слегка смущены и держались подчеркнуто вежливо.

— Ты уверен, что не хочешь кофе?

— Нет, огромное спасибо.

— Может, чаю? Очень вкусный. Я получила его в подарок.

— Да нет, огромное спасибо, Салли. Лучше я пойду.

— Ты правда торопишься? — слова эти были сказаны с некоторым облегчением. — Непременно позвони мне на днях, ладно?

— Непременно, Салли.

Я уже вышел из дома и быстро пошел по улице, когда вдруг осознал, что меня душит стыд. «Маленькая дрянь», — думал я. — Но вообще-то, — говорил я себе, — я всегда знал, какая она, с самого начала. Нет, неправда. Не знал. Я обольщался — почему не быть честным перед собой, — будто она привязана ко мне. По-видимому, я ошибался, но она-то тут при чем? Все же я винил ее, я был в ярости, в ту минуту я бы, кажется, был счастлив, если бы ее хорошенько выпороли у меня на глазах. И надо же, до того глупо расстроился, что даже засомневался, а не был ли я все это время по-своему влюблен в Салли?