Евгений Шишкин - Правда и блаженство

Инна вмиг преобразилась, побледнела, у нее, как у ребенка, у которого будто бы отняли что-то самое ценное, нервно задрожали губы.

— Ольга Геннадьевна, уйдите отсюда сейчас же! Я не хочу вас видеть!

Что-то бухтя себе под нос, с цокотом каблуков, растоптанная, финдиректор выскочила из номера.

«О! — воскликнул мысленно Алексей. — Браво, Инночка!» Она и впрямь не проста. От таких неизвестно, чего ждать: и каприз, и истерика, и воспитанные манеры, и влюбленность, — все для таких органично, все возможно. Тут Алексей поймал себя на мысли: уж не влюбляется ли он? Похоже, сценарий пребывания «вдовушки», расписанный Разуваевым, рушился. Она стояла перед ним растерянная, виноватая.

Алексей подошел к ней, негромко сказал:

— Спасибо вам, вы защитили мою честь… — Он поцеловал ее руку. — Детали гардероба купим по дороге. Помадой вовсе можно не пользоваться. Вдруг надумаем целоваться…

— Нет-нет! — взвилась Инна.

Алексей расхохотался.

— Мы должны сейчас поехать на стройку? — кисло спросила она.

— Мы поедем в Кусковский дворец графа Шереметева. Там выставка фаянса, — ответил Алексей.

Инна стиснула его руку.

В старом графском гнезде, музейном Кускове, на окраине Москвы, они не вспоминали о коммерческих целях визита Инны. Алексей и Инна отключили телефоны, они жадно разглядывали фаянсовые безделушки — чашки, фигурки — в музейных стендах в зале каменной оранжереи и говорили о причудах и изысках ваятелей фарфора; они, поскрипывая старыми паркетными полами, бродили по залам Большого дворца и вглядывались в портреты приближенных царских особ, которые грустно смотрели на них с полотен, писаных маслом неизвестными даровитыми самоучками, и говорили о школе живописи и манере того или иного художника. Алексей и Инна восхищенно обходили усадебные архитектурные шедевры графа — грот с коллонадой и вычурной белой лепниной, будто масляные вензеля на пирожном, и купольными крышами в стиле барокко — и говорили о влиянии на русское зодчество итальянцев; они осматривали итальянский домик, финский и голландский домики и судили о широте строительных пристрастий графа, повесы, разгульника и стервеца, способного за охотничью борзую отдать десяток душ крепостных; Алексей и Инна растворялись в аллеях парка с беседками и ротондами, с античными скульптурами; слегка облезлые изваяния красавца Аполлона, разгульного прожиги Бахуса и мужественного Гефеста расступались пред ними на аллеях, грели их своим каменным неизносимым теплом и вечностью; Алексей и Инна говорили о величии творений эллинов.

Они стояли у высокого мраморного монумента, который победно венчала скульптура царицы… и долго разбирали призатертую высеченную на камне надпись: «Екатерина Великая, Всемилостивейшая государыня, удивившая весь свет славными своими над Оттоманскою Портою победами, и дав торжествовать своим верноподданным преполезный мир, всемилостивейше соизволила марта 22 и августа 23 1785 года осчастливить своим присутствием здешнего дома хозяина графа Петра Борисовича Шереметева…»

И Алексей, и Инна рассуждали об противоречивом царствовании Екатерины, которая истово, боясь заговора, свержения и предательства, делала всё для дворян и не жаловала, травила русских простолюдинов. А владелец здешнего имения, фаворит правящей немки Екатерины Шереметев, который был губернским предводителем московского дворянства, привнес в свое имение некий дух холодной западной красоты, а во всю здешнюю атмосферу, даже в облегающий усадьбу лесопарк с большим прудом, многими озерцами, аллеями — дух таинственности и чрезвычайной, взрывной плотской любви…

— Да и сам пьяница и повеса Шереметев, — говорил Алексей, — в конце концов влюбился в свою крепостную. По воспоминаниям очевидцев, только она — крепостная графиня Марья — умела с ним управляться, когда он чудачил по пьянке.

Инна, чуть улыбаясь, казалось, не слушала Алексея.

— Леша, — вдруг сказала настороженно она, — тебе, наверное, влетит из-за меня? Ты ведь должен…

— Я никому ничего не должен. — Алексей обнял Инну.

Он хотел поцеловать ее, она резко отпрянула, но тут же сама обвила его шею руками.

Через минуту она шептала ему:

— Леша, тебя ко мне приставили? Скажи честно.

— Да.

— Ты должен что-то мне, как это сказать, втюхать?

— Да.

— Не думала, что ты признаешься.

— Да.

— Что «да»?

— Всё — «да». И только «да».

— Я глупая. Глупая! Я понимаю, что мне этого нельзя… Я не за этим приехала сюда. — Инна смотрела на него болезненно пристальным взглядом, ища, очевидно, в его глазах ложь, коварство, издевательство… — Леша, ты не предашь меня? Скажи мне честно. Не бойся!