Лаура Эллиот - Теперь я твоя мама

Они сказали, что я очень храбрая, раз смогла родить в таких ужасных условиях. Я ответила, что это не так. Женщины рожали и во время войны и голода, под деревьями, в иглу, сараях и пещерах. Я родила в доме, и спасибо Богу за то, что не было осложнений.

– Святой Боже и Пресвятая Богородица! – воскликнула Филлис, когда я позвонила ей в ту ночь и сказала, что у меня беда. – Как часто идут схватки?

– Каждые несколько минут, – ответила я. – Это все так быстро. Воды отошли.

– Наверное, из-за истории с коровами, – предположила она. – Возможно, это ложная тревога, но стоит позвонить доктору Виллиамсон.

– Нет, – ответила я, – не надо ее беспокоить. Кругом все залило. Приходи, пока не стало совсем худо.

Она услышала, как тяжело я дышу, и не колебалась ни минуты.

– Я возьму трактор, – сказала она. – Держись, девочка. Я принимала роды у коров. Если тебе приходилось засовывать руку корове в задницу, то могу точно сказать, что у человека все проще.

Она, конечно, врала, причем очень неумело.

– Подожди, – вдруг сказала она, – ты не можешь рожать сейчас, когда Мириам в Лондоне, а Дэвид все еще сидит у арабов.

Я методичный человек и спланировала твое рождение до деталей. Я планировала, не веря, что получится. Я продумывала все, словно пилот бомбардировщика, который разрабатывает стратегию выживания, понимая, что в любой момент его может разнести на куски. Но непогоду я в расчет не брала. А она обеспечила мне прикрытие. Облака закрывали небо ночь напролет и весь следующий день; вода пенилась за каменными стенами, шумела в темноте, заливала дороги с опасными выбоинами. Филлис, закутанная в желтую зюйдвестку, приехала на тракторе, впустив в дом немного влажного ночного воздуха. Она протопала в высоких резиновых сапогах на второй этаж. Щеки ее покраснели от волнения.

– Несколько раз застревала по дороге, – сообщила она, – но все-таки добралась. Ну что тут у тебя?

Она отскочила от кровати и закрыла лицо руками.

Я понимала ее страх. Она может сколько угодно говорить о коровах, но рождение ребенка для нее загадка. Вся эта кровь на простынях, на моих ногах и руках, на тебе… Твои волосики слиплись от нее. Твое маленькое морщинистое личико было перемазано слизью. Ты лежала, распластавшись у меня на животе. Я взяла тебя и завернула в полотенце.

– Подержи ее, – попросила я, – пока я приведу себя в порядок.

Я силой сунула тебя ей в руки. Она держала тебя с опаской, словно боялась, что ты замяукаешь или начнешь царапаться.

– Святой Боже… – сказала она. – Я никогда не держала на руках новорожденного.

– Едва рожденного, – поправила я и встала с кровати. – Отвернись, пожалуйста. Я хочу…

Я заколебалась, но подняла простыню. Когда она увидела кровь, я думала, она упадет в обморок.

– Это плацента, – сообщила я. – Она вышла.

Филлис пересекла комнату, все еще держа тебя на руках, уселась на стул перед трельяжем и через зеркало смотрела, как я вывалила кусок печени в миску и накрыла ее тряпкой.

– Я и не знала, как это выглядит, – сказала она.

Я забралась назад на кровать.

– Господи, это ужасно…

– Все уже позади, – сказала я. – Самое сложное было перерезать пуповину. Если бы ты приехала вовремя, то могла бы сделать это за меня.

Она бросила быстрый взгляд на ножницы и нитки, лежавшие возле миски.

– Я бы не знала, что делать, – возразила она.

– Перерезаешь, потом завязываешь, – ответила я, – так обычно делают.

Она медленно подошла ко мне и села на краешек кровати. Казалось, она не может оторвать взгляд от миски. Кровь уже проступила на белой тряпке. Она громко сглотнула. Я подумала, что она либо вот-вот упадет в обморок, либо ее стошнит.

– Дай мне ребенка, – попросила я и забрала тебя.

Филлис уставилась на нас и наморщила лоб.

– Тут надо бы прибраться, – заметила она. – Кипяток! – внезапно рассмеялась она. – Так всегда бывает в фильмах. А я-то гадала, зачем он им нужен! Теперь понятно.

Она взяла кувшин и ванночку на трельяже. Ванночка была фарфоровая и старая, украшенная синими розами. Наверное, Мириам использовала ее, когда Дэвид был младенцем. А его бабушка, наверное, купала в ней его отца. Ощущение преемственности никогда не было таким сильным в этом доме, как в ту ночь.

Я вытерла кровь с твоей кожи, убрала все нечистоты, а потом завернула тебя в мягкую белую простыню.

– Чай и тосты, – сказала Филлис. – Моя двоюродная сестра говорит, что это лучшее средство от слез.

Тост был толстым и маслянистым, а чай крепче, чем я обычно пью. Но я никогда не ела и не пила ничего вкуснее.