Бурский помолчал и сказал:
— Не отрицаю, я ее знаю. Точнее сказать: я ее знал. Но толку вам от этого — чуть.
Голос его звучал сердито. Греков понял, что Александр Евгеньевич не расположен откровенничать.
— Я, кажется, допустил промашку?
Бурский раздраженно поморщился.
— Вы ни при чем. Но суть такова, что мое обращение к Марии Викторовне возымело бы обратное действие.
Женечка осторожно спросил:
— Тут есть история отношений?
— Истории нет, отношения есть. Впрочем, вполне односторонние. Дама меня терпеть не может. Ни в чем перед ней не провинился, но именно это обстоятельство когда-то лишило ее равновесия. Так случается, можете мне поверить. Вам тоже не миновать таких казусов. Поскольку, как уверяет общественность, вы — молодой человек с обаянием. Так вот — оно вас и подведет. Поэтесса однажды мне сообщила, что обаяние, на деле, есть изощренный вид проституции.
— Круто.
— И главное — несправедливо, — сказал меланхолически Бурский. — Если оно у меня и было, я же не пускал его в ход.
Женечка был огорчен разговором, на Бурского он привычно рассчитывал. Мэтр к нему благоволил. Теперь же вновь предстояло думать, как приблизиться к неприступной женщине. Однако спустя несколько дней Бурский сказал с довольной усмешкой:
— Греков, появилась идея. Правда, ее претворение в жизнь многоэтапно и стадиально. Нам предстоит первый этап: мы с вами приглашены на кофий. Причем — колумбийский, прошу оценить. Пивал я его в златые дни — это осьмое чудо света. В субботу нас ждут, оденьтесь продуманно.
Женечка не успел удивиться, Бурский отечески рассмеялся.
— Не напрягайтесь. Не так все страшно. Я вас свожу к своим старым приятелям. Надеюсь, о композиторе Ганине вы кое-что слышали, но и жена его в высшей степени достойная дама.
О Ганине Бурский мог и не спрашивать — кроме симфоний и концертов Борис Петрович выпустил в мир несколько подхваченных песен. Бурский сказал, что первое время Ганин по-детски переживал, что популярности он обязан не опусам, признанным музыковедами, а шалостям и звучным мелодиям — бывает же необходимость в заработке! Однако чем большее благополучие они приносили в ганинский дом, тем благодарнее он относился к этим успешным побочным деткам. И примирился с тем, что у славы облик не столько академический, сколько грубовато-плебейский. «Вот уж поистине сам не ведаешь, где потеряешь, а где найдешь», — так снисходительно-конфузливо бурчал он в ответ на поздравления.
В назначенный час Бурский и Греков явились в квартиру в Неопалимовском. Бурский уже объяснил, что Ганин здесь поселился после женитьбы. Переехал к жене Александре Георгиевне, не пожелавшей оставить дом, в котором прошли ее детство и юность. И гость ее понял — уехать отсюда было бы слишком тяжелым решением.
Женечка преуспел в столице — мог, например, себе позволить снять сепаратное жилье в одном из уютных переулков неподалеку от Сыромятников. Но тут пробудился и подал голос болезненный ген провинциала, к тому же рожденного в коммуналке. В дивной старомосковской твердыне, дохнувшей историей поколений, Женечка ощутил волнение.
Все, что он видел, его покорило — и эта величественная мебель, не раз оживленная реставраторами, и стены, увешанные портретами с надписями на изображениях («теперь, — уныло подумал Женечка, — пишут на тыльной стороне»), и старый рояль, принадлежавший отцу хозяйки — Георгий Антонович был знаменитым пианистом и не менее знаменитым профессором, — все было неподдельным, взаправдашним, все вызывало в нем уважение.
Портрет покойного виртуоза был как бы центром галереи из славных лиц и громких имен — Греков отметил про себя, что в этой артистической внешности не было ничего актерского, все ненаигранно, все естественно — и взгляд, и прическа, и эти руки с длинными красивыми пальцами, слегка подпиравшими подбородок. Во всем была та же неподдельность и прирожденное благородство.
То же самое он мог бы сказать и об Александре Георгиевне — и впрямь это дочь своего отца. Была худощава, теперь сухощава — неуловимое различие, которое возникает с годами. Но эта приветливость вместе со сдержанностью, это отсутствие суетливости, это изящество в каждом жесте — демократическим вкусам Женечки был нанесен заметный урон. Неужто все-таки уцелела такая изысканная породистость?
Он, разумеется, понимал то, что Александра Георгиевна — дитя коммуно-советской эры, она еще не старая женщина. И все же совладала с эпохой — что значит быть веткой такого дерева!
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу