Анна Майклз - Пути памяти

Мы говорили о религии.

– Знаешь, Атос, вера в Бога никак не связана с тем, еврей человек или нет. То же самое можно сказать по-другому: истине безразлично наше к ней отношение.

Мы выходили из долины. Холмы, поросшие сумахом и осокой, заволокла дымка сочного чертополоха и молочая. Рубашка Атоса покрылась темными пятнами пота.

– Нам бы надо немного отдохнуть.

– Мы уже почти добрались до вершины. Знаешь, Яков, когда умер Никос, я спросил у отца, верит ли он в Бога. Он сказал: «Откуда мы знаем, что Бог есть? Потому что он постоянно от нас скрывается».

Я слышал, как тяжело он дышит, и мне становилось грустно.

– Кумбарос…

– Со мной все в порядке, спасибо тебе, госпожа Симко.

Склонившись, мы пробрались сквозь заросли кустарника на вершине холма и вышли из оврага в сад, подняли головы и уставились в пустоту – парк Чорли, возведенный на века, исчез, как будто его место под солнцем было стерто огромным ластиком.

Потрясенный, Атос тяжело опирался на палку.

– Как же это их угораздило его снести, этот дворец, одно из самых прекрасных зданий в городе? Яков, ты уверен, что мы пришли туда, куда собирались?

– Да, кумбарос, это то самое место… Откуда мне знать? Просто нет его тут, и все.

Где-то в самых глубинах организма Атоса накапливалась нечеловеческая усталость. Он меня все больше тревожил, мне все время казалось, что я мало о нем забочусь. Но он постоянно отвергал мои усилия.

– Со мной все в порядке, госпожа Симко.

Хотя он продолжал работать, засиживаясь до глубокой ночи, я все чаще замечал, что временами он стал засыпать днем, чего раньше за ним не водилось. Но работать он продолжал в привычном ритме.

– Яков, старая греческая пословица гласит: «Зажги свечу до прихода ночи».

Он продолжал ходить за покупками и привозил их на трамвае, как будто отказывался смириться с тем, что ему все труднее было это делать. Он ничего больше не оставлял незаконченным, как бы тяжело ему это ни давалось, как никогда не оставлял незавершенной работу с образцами горных пород на местах раскопок.

Мы были с ним как изгородь с виноградной лозой. Только кто из нас был лозой? Каждый ответил бы на этот вопрос по-своему.

Прошло еще некоторое время, и я поступил в университет. Я занимался там литературой, историей и географией, немного подрабатывал как лаборант географического факультета. Костас попросил одного своего друга в Лондоне прислать мне сборник стихов, запрещенных в Греции. Так я впервые приобщился к ремеслу переводчика. С тех пор переводы самого разного рода неизменно помогали мне жить. Я всегда буду благодарен Костасу за его прозорливость. «Читать стихотворение в переводе, – писал Бялик, – то же самое, что целовать женщину, лицо которой покрыто вуалью». А читать греческие стихи, написанные разговорным языком и высоким стилем, то же самое, что целовать двух женщин. Перевод сродни перевоплощению. Одно стихотворение превращается в другое. Стиль перевода можно выбирать как стиль жизни: свободное изложение приносит детали в жертву смыслу; дословный перевод приносит смысл в жертву точности. Поэт идет к языку от жизни, переводчик движется к жизни от языка; оба, как иммигранты, стремятся обозначить сокрытое, то, что затаилось между строк, непостижимую суть сопричастности.

Как-то вечером я прогуливался по улице Грэйс, летнему туннелю длинных теней, ветерок с озера прохладной ладонью ласково гладил мне спину под взмокшей рубашкой, гомон рынка остался в нескольких кварталах позади. Во вновь обретенных тишине и прохладе нить памяти продолжала ткать мысль. Случайно услышанное слово вдруг начало звучать мелодией, песней мамы, всегда певшей под аккомпанемент шуршания щетки, расчесывавшей волосы Беллы, когда мамина рука взлетала и опускалась в такт мелодии. Сначала слова шепотком запинались во рту, потом зазвучали чуть громче, пока я не стал в полный голос бубнить, что запомнилось в детстве: «Что толку мне в мазурке, если в сердце нет огня; что толку в девочке из Вурки, если любит не меня…», «Спелые вишни собрали, зеленые на дереве оставили висеть», и дальше в том же духе до начальных строф песенок «Иди ко мне, философ» и «Как царь пьет чай?».

Я бросил взгляд по сторонам. Темные дома, мирные пустые улицы. Я чуть поднял голос. «Дурачок, пора умнеть, надо здравый смысл иметь. Дым из дома выше крыши, кот всегда проворней мыши…»

Так я шел и гундосил себе под нос вверх по Грэйс, вдоль по Хендерсон, по Мэннинг до Харборд; наконец-то мой духовный мир облекся в знакомые одеяния и, безоглядно поддавшись внезапному порыву, устремился к звездам.