Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Ни смерть Георга Пятого, ни отказ от трона Эдуарда Восьмого, ни коронация Георга Шестого, ни начало Второй мировой войны не оказались достаточно веским основанием, чтобы нарушить эту традицию. Поэтому и безоговорочную капитуляцию Германии ответственный редактор не счел исключением. Несмотря на это, в колонии началось такое опьянение победой, которое ничуть не уступало ликованию в многострадальной метрополии.

В Накуру мистер Бриндли приказал повсюду в школе развесить флаги, что потребовало неслыханного доселе напряжения импровизационных способностей и учителей, и учеников. В школе имелся только один, весьма выгоревший Union Jack [68] «Юнион Джек» — название британского флага. , который и без того каждый день полоскался на крыше главного здания. Пришлось выходить из положения, клея и сшивая самодельные флаги из списанных простыней и костюмов красных мартышек, оставшихся от последнего школьного представления.

Не хватило голубой ткани на полоски для флагов, и пришлось разрезать школьную форму и одежду скаутов, принадлежавшую детям из состоятельных семей, у которых хватало одежды и которым было трудно скрыть гордость за жертву, с радостью принесенную на алтарь победы.

Регину не огорчило, что у нее была одна-единственная школьная юбка и слишком выцветшая скаутская форма, так что в этой патриотической акции кройки и шитья она могла участвовать только в качестве наблюдателя. Судьба уготовила ей нечто большее. Мистер Бриндли не только освободил всех детей, чьи отцы служили в армии, от домашних заданий на следующий день, но и непривычно приветливым голосом приказал им написать своим родителям достойное события письмо, чтобы поздравить с победой солдат, находившихся на далеком театре военных действий, в разных частях чудесно замирившегося света.

Сначала Регина испытывала известные трудности с выполнением этого задания. Она размышляла, являлся ли в глазах мистера Бриндли отдаленным театром военных действий Нгонг, который находился всего в нескольких километрах от Найроби и где уже три месяца было расквартировано подразделение отца. К тому же ей было стыдно, потому что она вовсе не хотела жертвовать отцом ради Британской империи. Перед лицом победы ей показалось неправильным то, что она испытала такое облегчение и даже поблагодарила Бога, когда просьба отца о переводе в Бирму была отклонена.

Несмотря на это, свое письмо она начала словами «Мой герой, мой отец» и заключила строкой «Theirs butto do and die» [69] «Их дело — выполнить приказ и голову сложить» (англ.), строка из стихотворения А.Теннисона «Атака легкой бригады». из ее любимого стихотворения. Она, конечно, подозревала, что ее отец вряд ли прочувствует красоту этого языка и вообще слишком мало знает о судьбоносной битве при Балаклаве и Крымской войне, но в такой решающий исторический момент она просто не смогла не воспеть английскую храбрость.

Чтобы все-таки как-то порадовать отца в великий для Англии час, она одарила его строчкой на родном языке, приписав мелким почерком: «Скора мы паедим в Леобшютц». Мистер Бриндли не очень-то доверял вещам, которых не понимал, но великодушно пропустил эту контрабанду. Знаменитую цитату он, напротив, прочитал с большим удовлетворением, дважды кивнув, и попросил Регину помочь с письмами не таким красноречивым девочкам.

К сожалению, этой своей просьбой он совсем не по-английски опозорил плохих учениц, но Регина все равно чувствовала себя так, будто исполнилась ее давнишняя мечта и ее наградили Victoria Cross [70] Крестом Виктории (англ.), высшей боевой наградой Великобритании. . А когда директор пригласил детей военнослужащих к себе в кабинет на чай, она попросила еще раз отдать ей письмо, чтобы сообщить о выпавшей ей чести. По счастью, мистер Бриндли не заметил, что теперь прилюдно одобренное и прочтенное им письмо герою заканчивалось словами «Bloody good for a fucking refugee» [71] «Жутко здорово для паршивой беженки» (англ.). . А ведь кому-кому, а Регине было прекрасно известно, как директор ненавидит вульгарность.

В Найроби окончание войны тоже отпраздновали с таким размахом, будто весь мир был обязан победой исключительно колонии. Деламар-авеню утопала в цветах и флагах, и даже в дешевых лавчонках с крошечными витринами, куда белые практически никогда не заходили, владельцы срочно выставили фотографии Монтгомери, Эйзенхауэра и Черчилля рядом с портретом Георга Шестого. Точно так же, как в кинохрониках об освобождении Парижа, чужие люди, ликуя, бросались друг другу в объятия и целовали военных, причем были отмечены отдельные случаи, когда в эйфории расцеловали даже особенно светлокожих индусов.