Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Когда бвана аскари увидел Овуора в темно-красной феске, с которой свисала черная бомбошка, с вышитым кушаком, глаза у него стали большими, как у кошки ночью. Потом он засмеялся так громко, что его голос трижды отразился от гор.

— Господи, Вальтер, ты все такой же. Как бы обрадовался твой отец, увидев этого детину с ведром на голове, в кушаке с надписью «Отель, Редлих». Я уж и не помню, когда в последний раз вспоминал Зорау.

— А я вот только час назад.

— Сегодня, — сказала Йеттель, — мы вообще не будем ни о чем вспоминать. Просто будем смотреть на Мартина.

— И надо ущипнуть друг друга, чтобы проверить, что это не сон.

Они познакомились в Бреслау. Вальтер был на первом, а Мартин на втором курсе. Вскоре оба начали так ревновать друг друга к Йеттель, что если бы не новогодний бал в 1924 году, то вместо их необычной дружбы разгорелась бы пожизненная вражда. Связь прервалась только в июне 1937-го, после поспешного побега Мартина в Прагу. На балу, который все трое считали судьбоносным, Йеттель выбрала некоего небезызвестного доктора Зильберманна, а обоим молодым кавалерам без какого-либо объяснения дала от ворот поворот.

Удар был тяжел для обоих. Полгода спустя Зильберманн женился на дочери состоятельного ювелира из Амстердама, а до тех пор Мартин с Вальтером так утешали друг друга в печалях первой любви, что от их соперничества не осталось и следа. Теперь они объединились против Зильберманна. Через полгода утешать Йеттель выпало Вальтеру.

Мартин не был человеком, легко забывавшим оскорбления, но дружба с Вальтером была уже настолько крепкой, что он не стал затаивать обиды на Йеттель. Несколько раз он проводил каникулы в Зорау, потому что было время, когда он собирался стать свояком Вальтера, но Лизель слишком долго думала, а Мартин не любил жить в подвешенном состоянии и отказался от своих намерений. Вместо этого он стал свидетелем Йеттель. После того как в 1933-м ему пришлось закрыть свою адвокатскую практику в Бреслау и стать представителем мебельной фирмы, он часто приезжал в Леобшютц, чтобы насладиться иллюзией, будто в его жизни ничего не изменилось. Большую часть времени он отпускал Йеттель причудливые комплименты, от которых старая ревность Вальтера разгоралась с новой силой. И еще он был без ума от Регины.

— Кажется, «Мартин» она сказала раньше, чем «папа», — припомнил он.

— Я всегда завидовал твоей плохой памяти. А сейчас такая память на вес золота. Жаль, что ты не увидишь, как выросла Регина. Она бы тебе понравилась.

— Это почему же, интересно, не увижу? Я ради этого и приехал.

— Да ведь она сейчас в школе.

— Ну, это ерунда. Что-нибудь придумаем.

Отец Мартина, торговавший скотом в маленькой деревушке возле Найссе, был верным кайзеру патриотом. Он настоял на том, чтобы все его пятеро сыновей, прежде чем начать учебу в университете, ради которой он отказывал себе во всем, выучились ремеслу — «точно как сыновья Вильгельма Второго», как он любил говорить. Мартин, прежде чем сдать первый государственный экзамен на юриста, стал подмастерьем слесаря.

Самый младший в семье, он рано научился настаивать на своем и гордился своей несгибаемой волей. Даже среди хороших друзей он слыл отъявленным спорщиком. Его склонность высмеивать банальности и ни с чем не мириться всегда импонировала Вальтеру и Йеттель, а теперь, в Ол’ Джоро Ороке, стала для всех троих источником самых веселых воспоминаний.

— Ты себе представить не можешь, как часто мы тебя вспоминали.

— Могу, — сказал Мартин. — Как посмотришь на это все, становится понятно, что вы здесь только о прошлом и говорите.

— Мы боялись, что тебе не удалось выбраться из Праги.

— Я смылся оттуда до заварушки. Работал тогда у одного книготорговца, и мы с ним не поладили.

— А потом?

— Сначала отправился в Лондон. Когда началась война, меня арестовали. Большинство отправили на остров Мэн, но можно было попроситься в Южную Африку. Если владел ремеслом. Мой батюшка был прав. С ремеслом в руках голодным не останешься. Господи, как же давно я не слышал этой фразы.

— А почему ты пошел в армию?

Мартин потер лоб. Он всегда так делал, когда смущался. Побарабанив пальцами по столу, он несколько раз оглянулся, будто хотел что-то спрятать.

— Просто я хотел что-то делать, — сказал он. — Все началось, когда я случайно узнал, что моего отца незадолго до смерти упекли в тюрьму: обвинили в сношениях с одной из наших служанок. Тогда я впервые почувствовал, что вовсе не железный, а ведь я так ценил это в себе. У меня появилось такое чувство, что отец хотел бы видеть меня в строю. Pro patria mori [40] Умри за родину (лат.). , если ты еще помнишь, как это переводится. Старая-то родина никогда не требовала от меня такой жертвы. В Первую мировую я был еще мал, и в этой бы не участвовал, если бы дорогое отечество не дало мне вовремя пинка под зад. Новое, слава богу, другого мнения о евреях.