Стефани Цвейг - Нигде в Африке

Регина взяла Макса из коляски и, положив его голову себе на плечо, накормила его уши. Она с напряжением ожидала тех светлых звуков, которые показали бы ей, что брат уже достаточно умен, чтобы наслаждаться интимностью. Когда Чебети зашла в комнату с бутылочкой и засунула ребенку соску в ротик, тишина сделала большое пространство маленьким.

Бутылочка почти опустела, когда Оха, вращая головой, сказал:

— Я очень завидую тебе, из-за твоего Дэвида Копперфилда.

При последних словах он заглотил слишком много воздуха, и Регина слишком долго давилась смехом, чтобы вовремя превратить его в приличествующий ситуации кашель.

— I’m sorry [102] Прошу прощения (англ.). , — сказала она. В этот раз она тут же поняла, что говорит по-английски.

— Да ладно, — успокоил ее Оха. — Я бы тоже рассмеялся, если бы был на твоем месте и услышал такой ломаный английский. Поэтому мне хотелось бы иметь в друзьях Дэвида Копперфилда.

— Почему?

— Чтобы хоть немного чувствовать себя здесь дома.

Регина сначала разделила отдельные слова на слоги, а потом соединила их снова. Она даже перевела их на свой язык, но ей не удалось понять, почему Оха выпустил их из своего горла.

— Но ты же здесь дома, — сказала она.

— Можно и так сказать.

— Это же твоя ферма, — настаивала девочка. Она чувствовала, что Оха хочет ей что-то сказать, но он запер свой рот на замок, не издав ни звука, и она повторила:

— Ты здесь дома. Это твоя ферма. Все здесь такое красивое.

— Pro transeuntibus [103] Для проходящих (лат.). , Регина. Понимаешь?

— Нет, папа говорит, что латынь, которой нас учат в школе, годится только для собак.

— Для кошек. Спроси своего отца, когда снова будешь в Найроби, что значит pro transeuntibus. Он тебе все точно объяснит. Он умный человек. Самый умный из всех нас, но никто не решается признать это.

Голос Охи и его глаза уверили Регину, что он, точно как отец, хотел сказать о корнях, Германии и родине. Она приготовила уши для знакомых, нелюбимых звуков.

И тут вошла Лилли.

— Теленок, — сказала она, сжав губы в маленький красный шарик, — уже оправдывает свое имя.

Оха, засмеявшись в ответ, спросил:

— Он уже может промычать «Маленькую ночную серенаду»?

Лилли музыкально хихикнула и расширила глаза, но все-таки не заметила, что веселость у ее мужа исходила только изо рта. Она потерла руки, будто хотела хлопнуть в ладоши, и сказала:

— Я должна принарядиться в честь такого дня.

— Непременно, — согласился Оха.

Сама того не желая, Регина взглянула на него и поняла, что он еще не вернулся из сафари, о котором Лилли ничего не подозревала. Ее кожа похолодела, и ей представилось, будто она, приложив ухо к дыре в чужой стене, узнала вещи, о которых знать ей было не положено. Регине понадобилась сила, чтобы воспротивиться потребности встать и утешить Оху, как она утешала отца, когда его мучили раны из прежней жизни. Некоторое время ей хорошо удавалось подавлять каждое движение своего тела, но ноги не давали ей покоя и наконец все-таки победили ее волю.

— Пойду погуляю с Максом, — сказала девочка. Хотя раньше она всегда держала брата обеими руками, в этот раз одна рука высвободилась и скользнула по голове Охи.

Вырезанные на стуле львы нагрелись от солнца, у которого осталась только коротенькая тень. Кедры наполнили ночным дождем свои стволы и корни. Если где-то шевелилась ветка, Регина сразу искала глазами обезьян, но слышала только звуки, которые означали, что мать-обезьяна сзывает своих детенышей.

Некоторое время она думала об Овуоре и прекрасном споре ее детства: кто умней — обезьяны или зебры? Но когда сердце бешено забилось, она заметила, что ее отец начинает вытеснять Овуора. В первый раз с прибытия в Гилгил ее одолела тоска по дому. Она повторила это слово несколько раз, сначала еще весело, по-английски, потом, нехотя, по-немецки. На обоих языках слоги жужжали, как злые пчелы.

Моцарта выманивали на травку два пастушонка, которые слышали только язык коров, а не людей. Дездемона нежно подталкивала сына головой, потом остановилась на солнечном пятне и вылизала его мягкую шкурку, покрывшуюся маленькими светло-коричневыми кудряшками. На спину Дездемоны опустился скворец. Сияющая синева его перьев делала глаза слепыми для любой другой краски.

В длинном белом платье, окружавшем шею горой из рюшей, из-за куста желтых роз вышла Лилли. Она выглядела так, будто услышала приказ Мунго лететь на небо, но не шевельнулась, пока теленок не начал сосать. Тогда она выпустила из горла воздух, подняла голову, сложила руки и запела «Такой волшебной красоты…» [104] Ария принца Тамино из оперы В. А. Моцарта «Волшебная флейта» (знаменитая «ария с портретом»). .