Владимир Кунин - Ночь с ангелом

Он и сейчас, на этой грязной, тяжелой и выматывающей все силы погрузке мусора, умудряется заработать больше, чем Леха Самошников. Из своих двенадцати почасовых марок Лешка отстегивает Грише две марки за каждый час. За то, что тот спроворил ему этот заработок. А как же иначе? «Волчьи законы капитализьма», как говорит Гриша. Таким образом, работая наравне, Гриша получает четырнадцать марок в час, а Лешка – десять.

Зато, когда Гриша договаривается с кем-нибудь о Лешкиных выступлениях, деньги делятся пополам. Поровну. Потому что Гриша любит искусство и очень уважает Лешкин талант…

Наверное, прошла еще пара месяцев…

…– Хватит пить, Леха! – в отчаянии восклицал Гриша. – Ты и так уже косой в жопу!… Что ж ты себе еще наливаешь?! Завтра же в «Околице» надо быть… Я кручусь, как савраска, делаю тебе рекламу, а ты водку жрешь… Ну, уже генук, мальчик! Этот сраный «ун-бефристет гюльтик», эту бессрочную визу мы уже имеем, квартирку я тебе снял – зашибись! Ну, так однокомнатная… Агицентурбогенератор! Женишься – будет двухкомнатная. Шо ты пьешь, шо ты пьешь?… Ты же уже сидеть не можешь, Леха… Ты же падаешь!

– Домой хочу… – еле ворочая языком, произнес Лешка.

– Таки ты ж дома! Боже ж мой!… Что же ты рукавом утираешься? Ты нормально закусить не можешь? Кто же так пьет, Лешка? Ты же интеллигентный человек… Ну, видишь? А я что говорил? Давай, я помогу тебе подняться… Нет? Бога ради – лежи на полу, говнюк… Начнешь блевать – не захлебнись, не сдохни во цвете лет, артист гребаный!…

– Домой хочу, – неожиданно твердым голосом сказал Лешка и закрыл глаза.

…А спустя еще несколько недель к Леше Самошникову примчался очень возбужденный Гриша Гаврилиди:

– Я только что все узнал, Леха!… Тебе нужно позвонить в Ленинград и попросить свою мамашу, чтобы она срочно выслала тебе дубликат своей метрики, где написано, что она еврейка! Тогда тебя примет местная еврейская община, и мы – в порядке!… У них там, если мать – еврейка, таки нет проблем…

Лешка рассмеялся.

– И шо ты ржешь? – удивился Гриша.

– Помнишь, я рассказывал тебе про ту демократическую немку-поблядушку, из-за которой я влип во все это дерьмо? Вы могли бы с ней работать парный конферанс. Она мне говорила то же самое, только с немецким акцентом.

– Таки бляди почти всегда правы! Мне бы маму-еврейку – мне бы цены не было, – мечтательно произнес Гриша. – Как я фраернулся перед той туристской поездкой!… Почему не купил еврейские документы, идиот?! Нужны мне эти греки в десятом колене!… Ты-то хоть не будь кретином, звони в Ленинград! Получишь ихний статут…

– Статус, – поправил его Лешка.

– Нехай так… Получишь ихний статус, я тебя главным раввином города сделаю! И, как в том анекдоте, будешь еще немного прирабатывать русскими романсами. Бабок намолотим – немерено!

– Да, насчет бабок: дай пятнадцать марок. Отдам в пятницу.

– Зачем? – насторожился Гриша.

– Смотаюсь в «Альди» за пузырьком и закусевичем.

– А вот это ты видел?! – вскричал Гриша, и у Лешки под носом появилась довольно неаппетитная фига, сотворенная из толстых, волосатых Гришиных пальцев.

– Отлично, – произнес артист Самошников. – Когда у нас выступление на русской дискотеке?

– В пятницу, в восемь.

– Прекрасно. И по скольку на рыльце?

– Всего сто пятьдесят марок. По семьдесят пять. – Гриша не на шутку занервничал. – Но если ты настаиваешь, я отдаю тебе девяносто, а себе оставляю шестьдесят. Идет?

– Нет. Ты забираешь себе все сто пятьдесят. Но за них ты сыграешь на гитаре, споешь все романсы и сам будешь читать Пастернака и Заболоцкого. Да, и не забудь освежить в памяти последний монолог Чацкого. Я его как раз собирался исполнять в пятницу. А теперь вали отсюда!

Через час Алексей Сергеевич Самошников уже лыка не вязал. Сломался он сразу после второго стакана – будто его с грядки срезали…

– Очнись, Леха! Очнись, шоб тебе пусто было… – чуть не плакал Гриша Гаврилиди. – Ой, Боженька ж ты мой, надо же было так быстро нажраться! Ни за жизнь поговорить, ничего… Ты хоть слышишь меня, байстрюк?

Лешка поднял на Гришу бессмысленные глаза и что-то попытался сказать. Но звука никакого не произвел, только губы зашевелились было и замерли.

– Не спи, не спи, Лешенька… – по-бабьи причитал перепуганный Гриша. – Так ведь можно и не проснуться!

Лешка с трудом поднял веки, посмотрел сквозь Гришу Гаврилиди и прошептал:

– Ах, если бы…

– Что?… Что ты сказал? – не расслышал Гриша.