Артур Япин - Сон льва

В один из самых жарких вечеров я сидел на своем обычном месте, когда одна из дам с террасы позвала меня. Ей не было еще, наверное, сорока пяти, но в моих глазах она была старухой. Она спросила, не хочу ли я ее нарисовать. Служащие отеля наблюдали за нами, словно знали, насколько я тощ под моими накладными плечами, а я начал набрасывать ее портрет. В первый раз в жизни я смог войти в «Гран Отель» и, как я считал, в последний, поэтому я тянул время. Она спросила меня, что я буду пить, и заказала. Я отнесся к этому рисунку с большим вниманием, чем к своим обычным карикатурам подружек коммивояжеров. У нее были глубоко посаженные печальные глаза. Дважды нам неожиданно пришлось прерваться. Она попросила меня отвернуться, и я услышал мучительный кашель. Она носила драгоценности, и я изобразил их сияние в ее взгляде и на губах. Старание, с которым я на нее смотрел, вернуло улыбку на ее лицо. Ее глаза оживились, и я чувствовал, как они меня ощупывают. Она рассмеялась над моей концентрацией и кончиком языка, торчащим между зубами. На секунду мне показалось, что я вижу, как она девушкой танцует вечера напролет со своими поклонниками — голова чуть-чуть откинута назад, а светлые кудри пружинят в такт.

Когда я ей показал рисунок, пораженная, она взяла мой альбом у меня из рук. Недолго рассматривала, потом неожиданно встала и выбежала с ним в сад.

Я нашел ее сидящей в беседке среди кустов жасмина. Она недавно плакала и, увидев меня, снова готова была начать. Я не знал, что мне делать, и в порыве чувств поцеловал ее. Она могла бы завизжать и приказать меня арестовать, но она позволила мне.

И я продолжал. Мы занимались любовью в ее комнате, не думая ни о чем, и долгие часы были настолько близки друг другу, насколько я вообще не считал возможным между мужчиной и женщиной. После этого совершенства мы с сожалением высвободились из объятий, и не успел я дойти до вестибюля, как почувствовал, что у меня подгибаются ноги. Внезапно на мою пламенную эйфорию выплеснулось ведро стыда. Хотя я видел, что она была счастлива, и мгновения нашей близости все еще стояли у меня перед глазами, я знал, что недотягивал во всем и не оправдал ожиданий.

«Ганди!» — скандировал хор, который будет меня сопровождать до самой смерти.

Я пытался рассудком утихомирить чувства, хотя бы для того, чтобы мне хватило мужества пройти мимо гостиничного персонала и выйти через вращающуюся дверь на улицу. Я сразу же побежал к Марчеллино, который уже тогда был моим закадычным другом. Остаток ночи он старался меня переубедить, что все было совсем наоборот, что женщина, которую я ему описал, вообще могла только мечтать о таком молодом любовнике и что это я сделал ей одолжение, и скорее она должна была себя чувствовать недостаточно идеальной для молодого юноши, чтобы дать ему столько страсти, сколько он заслуживает. Напрасно. Целыми днями я лежал в кровати, смертельно больной при мысли о всем том, что я должен был сделать по-другому, и только встретив Джельсомину, обрел в постели былую уверенность в себе.

Только теперь, спрятав лицо в ладонях, из которых медленно улетучивается ее запах, я понимаю, с какой взаимной страстью много лет назад отдались друг другу в «Гран Отеле» молодость и старость.

Теперь там у лифтов в вестибюле возвышается моя монументальная бронзовая голова, самого знаменитого сына этого города. Наконец, я понял, о чем Гала мне напомнила: интимные моменты волнуют не столько разделенной гордостью, сколько разделенным стыдом.

Ах, если бы я мог утешить этим Галу, мою Галеотту, отстранившуюся с противоположной стороны здания от стены и спускающуюся вместе с прохожими к метро. Но она бы не услышала меня сейчас из-за гвалта скандирующих голосов у нее в голове. Может быть, потом, когда мой монумент в ее честь будет завершен.

Внезапно паника, охватившая ее, странным образом прошла, как тогда, когда она в отчаянье пыталась вспомнить цитату Гомера, подскакивая на коленях у пасторской жены: ей уже ясно, что она все провалит, поэтому она заранее мирится с тем, что лишится любви и получит немилосердный нагоняй. Подобная уверенность действует почти как поддержка.

— Надеюсь, ты не начала работать на себя?

Когда двери вагона закрываются, Гала чувствует руку у себя на шее. Она хочет обернуться, но Джанни сжимает ее еще сильнее, коротко и псевдоигриво, но когда отпускает, на ее шее остаются два синяка. Джанни, улыбаясь, садится напротив нее. Гала со злостью дает ему пощечину. Старик берет внучку за руку и переходит в соседний вагон.