Артур Япин - Сон льва

— Знаете что? — говорит Гала. — Пойдемте купаться!

Она стоит рядом со мной в гроте. Позади нее сквозь завесу дождя свет. «Она шутит», — думаю я, — но нет, она, действительно, собирается искупаться! Срывает с меня шляпу и бросает в угол. Я пытаюсь прочесть выражение ее лица, но вижу только ее силуэт на фоне стены из жемчужных капелек.

— Идет дождь. Нас никто не видит. Пойдемте искупаемся!

И тут во вспышке воспоминании я узнаю ее былую бесшабашность. Это озарение пришло в Тиволи. Вскоре после возвращения в Рим я позвонил ей, потому что у меня была для нее небольшая роль. Славы бы ей она не принесла, и я мог бы взять кого-нибудь другого, но в моем воображении возникли очертания Галы.

В Японии я снова видел ее во сне, еще более отчетливо, в том же тигровом пиджаке, но теперь с двумя ведрами молока на коромысле. «Гала! — крикнул я. — Подожди меня!» Она обернулась. Парное молоко выплеснулось из ведер и потекло по ее ногам. Туман развеялся. И она сказала что-то. Наверное, по-голландски. Я не понял. Потом она пошла дальше.

Люди бросают все, чтобы сыграть в моих картинах, — это мне известно, — и все же впервые за многие годы у меня было ощущение, что мне придется кого-то уговаривать. Не спрашивайте почему. Что я должен очень постараться, чтобы завоевать Галу, словно это она сделает мне одолжение, а не я ей.

Я договорился встретиться с ней в остерии [197] Остерия — (итал. osteria). В Италии — трактир, харчевня. рядом с храмом Сивиллы в Тиволи. [198] Круглый храм Сивиллы (или Весты) в Тиволи (I в. до н. э.) под Римом. Рассказал о своем проекте и о ее роли. Перекусив, мы спустились в долину, чтобы посмотреть водопады. Внизу нас застала весенняя гроза. Мы побежали к углублению в скале. Я думал, она хочет спрятаться, но забыл, что голландцы рождаются под дождем.

— Да, — говорит Гала, — я безумно хочу купаться. Именно сейчас.

Она скидывает туфли и делает мне знак рукой.

Сейчас мне кажется это самым разумным на свете: ты же видишь, как холодно и мокро, так что давай разденемся! Никакое заклинание не могло бы лишить меня воли быстрее. И вот они там, одновременно. В тот момент, как Гала выходит из грота, окутанная холодной водой, они выпрыгивают из своих пещер, бесчисленные роскошные плоды, которые я сорвал за свою безрассудную жизнь: Джельсомина на замерзшем пруду в Вербье, [199] Вербье — горнолыжный курорт в Швейцарии. Джельсомина среди диких маков в Тестаччо [200] Тестаччо — кладбище в Риме. и шагающая по теплому ручейку в Сатурнии, [201] Сатурния — курорт в центре Тосканы. Джельсомина в поезде, направляющемся в Канны, ласкающая меня, не прерываясь даже для того, чтобы показать билеты проводнику. И снова Джельсомина у пруда, тоже замерзшего, неподалеку от Борго Паче — вместе мы сильнее всего остального мира, потому что разум не может нас сдержать. Смелость без размышлений. Вперед, все разумные существа сидят дома, боясь непогоды, поэтому давай окунемся нагишом в холодную воду! Ну конечно! Как я мог забыть, что безрассудство — это первая жизненная необходимость?

Она не ждет меня. Гала делает то, что хочет. Обо мне она уже забыла. Пока я, как старый дурак, снимаю ботинки и, ругаясь, отстегиваю подвязки, [202] Мужские подвязки для поддержки носков. она уже брызгается у подножия водопада. Когда я выбегаю босиком, она машет мне, взбивая ногами маленькие волны. При этом она появляется из воды — стройная, горделивая, подобно статуе на носу корабля, только с мокрыми волосами, прилипшими к плечам.

Годы сделали меня подозрительным. Актрисы придумывали и еще более странные штучки, чтобы меня завлечь. Но я знаю, что это — другое. Те же годы научили меня видеть все эти трюки насквозь. Я чувствую, что Гала другая, не такая, как остальные. Я вижу: она это делает не ради меня. А ради себя.

Я же прекрасно помню! Ныряя в каждое событие, сразу, не рассуждая, только потому, что выдалась возможность. При этом она ни на секунду не думает обо мне, в точности, как я хочу, а только о себе. Она вовсе не демонстрирует себя мне, она просто хочет купаться под дождем.

— Гала, подожди, подожди же, Галеоне! — кричу я, внезапно испугавшись, словно парад военного флота закончился и она собирается уплыть в открытое море: — Галеоне, подожди, подожди меня!

И я не влюбляюсь в нее, но чувствую, что снова могу влюбиться в свою жизнь.

Официально я не знал о болезни Джельсомины. Но разве я слепой? Естественно, я видел, что дело плохо. Бедная клоунесса! Она, конечно, молчала. Она никогда не говорила о своей болезни, чтобы не заставлять меня волноваться. Но ничего не говоря, она открыла все. Молодые режиссеры порой думают, что последнее действие должно сопровождаться трубами и литаврами, но гораздо страшнее, когда конец приближается в тишине.