Елена Катасонова - Пересечение

О детях в таких случаях говорят много и горячо, все решают разумно и будто бы правильно, не понимая главного: сейчас, вот сейчас без всякой бомбы взрывается мир ребенка, этот мир просто уничтожается — пещера с горящим внутри костром, надежное, от века, убежище. А ведь он, дерзкий и независимый, — все тот же голый детеныш, как и тогда, тысячу лет назад, и ему так же нужна защита, если не племени, то хотя бы матери и отца. Его призывают понять («ты уже большой, Саша»), ему умно говорят о сложности жизни. И он старается понять, прячет страх и растерянность. Разошлись родители, но папа будет приходить в гости, он даже поедет с сыном на юг (если до лета не передумает), и бабушка приглашает внука на воскресенье — раньше никогда не была такой ласковой, — и новая папина жена вполне нормальная женщина. И весь этот сумбур, вся неловкость, ненормальность ситуации — на неокрепшее юное сердце, на такую ранимую психику!

— Мамочка, выйди замуж! — плачет восьмилетняя Таня. — Мне не хватает чего-то…

Ксения Федоровна, этнограф, потерянно сидит в университетской столовой над остывшим борщом.

— Не выходят ее слова из головы, я-то думала, ей будет лучше…

Ксения Федоровна не может понять: ушла от зануды мужа — отстал от нее безнадежно, глуп и неинтересен, злится, ныл, дочкой не занимался, иногда только орал для порядка да еще выпивал, часто. А Танечка, оказывается, о нем скучает! И, понимая уже, что отца не вернуть, умоляет мать выйти замуж хоть за кого-то.

— Даша, он на нее кричал, приходил пьяным и будил ее, он поднял на меня руку, а она кричала: «Не смей!» Жить было нельзя, невозможно!

Она убеждает Дашу, себя. Даша понимает ее прекрасно. Но Таня чувствует всем своим слабым тельцем: рухнула одна из опор, дом опасно перекосило, ледяной ветер выдул тепло, чего-то недостает в нем теперь. Ксения Федоровна в горячке разрыва, развода, наслаждаясь обретенным покоем, не чувствует пока одиночества, ей, независимой, умной и занятой, пока ничего не нужно. «Мамочка, выйди замуж…» Как будто от матери это зависит, как будто мать еще раз решится…

Нет уж, придется Тане жить теперь без отца, без мужской силы и доброты, спокойствия и уверенности в этом сложном, перепутанном, тоже ненадежном мире.

А где они, кстати, — мужская сила и доброта, спокойствие и уверенность? Где широта натуры и щедрость, извечная ответственность, надежность мужчины? Что-то не видать их сегодня. Что нужно сделать, чтобы сильный пол снова стал сильным? Никто не знает…

— Даша, ты совсем не занимаешься дочерью.

Когда Екатерина Ивановна так говорит, дело плохо: что-то Даша опять упустила, ждет ее какой-то сюрприз. В прошлом году Галя еле выкарабкалась по физике, на экзаменах шпаргалила так, что дух захватывало. Что, интересно, ждет Дашу в этом году? Впрочем, Галя сейчас в девятом, а в девятом классе экзаменов нет. А ведь когда-то их сдавали с пятого (или даже с четвертого?) класса, их боялись, любили, как любят серьезное дело, которое надо сделать как можно лучше, ответственнее. Каждый год были цветы, белые фартуки, тишина в коридорах, группки у закрытых дверей — группки то растворяются, то возникают вновь, обрастают суматошным, нетерпеливым людом. Дашино поколение с малых лет училось сдавать экзамены, не бояться аудитории, что-то доказывать, объяснять. Заодно повторяли пройденное. Потом все разбили, расстроили, решили, что трудно, хлопотно, просто-напросто незачем, призвали крепить «связь школы с жизнью», точные науки вырвались вперед, здорово потеснив гуманитарные. Лихо вымели из программ «ненужный предмет» логику (как увлекались девчонки в Дашиной школе софизмами!), не изучают в прежнем объеме историю древнего мира — она превратилась в хилую книжицу, — и стихов учат меньше, да что там, их почти не учат, и сочинения пишут без плана.

А Даша с подружками мучились над планом неделями, домашнее сочинение было делом сложным, серьезным. Просиживали зимние вечера в библиотеках, пытались ухватить главное у горячего и запутанного Белинского — вечно он отвлекался от темы! — неизменно попадая при этом к нему в капкан: его насмешки, упреки, общественное негодование рвались переносить в тетрадки чуть ли не целиком, так велико было обаяние этой личности. Потом увлеклись вдруг Писаревым, который смущал и расстраивал беспощадной резкостью, но почему-то был удивительно близок со всеми своими ошибками, несправедливостями, этот странный худой человек, так мало живший, столько не написавший…