Роман Сенчин - На черной лестнице (сборник)

Внушая себе, что побывать на дискотеке необходимо, Роман вслед за Ильей вошел в гостиницу.

– Наконец-то! – обрадовалась та же женщина, которая их прописывала утром. – Я уж избеспокоилась!

– А что?

– Да как же, ночь, а вас нет и нет.

– Гуляли.

– И не мы одни, – добавил Роман, – там у вас дискотека…

– В школе? Там каждую субботу прыгают, да. Но дети, им надо порезвиться.

– А клубы есть у вас? – стал ввязываться в беседу Илья. – Дворец культуры?

– Есть Дом культуры. А толку? В основном всё в школе проходит – и спектакли, и танцы.

Илья еще хотел что-то спросить, но Роман потащил его на второй этаж, в номер.

Полежали на кроватях, потом выпили понемножку. Сходили в находящийся в торце коридора туалет.

– Что, чайку, может? – предложил Илья.

– Да ну его, давай лучше водки. И – на дискач.

– Ты серьезно? – Илья вроде как слегка обиделся. – Полчаса назад умирал, а теперь – как огурчик.

– Ну так – попал в более-менее человеческую обстановку и ожил. – Роман налил в стаканчики граммов по тридцать; из боковинки одного посочилось. – Черт, треснул! – Перелил в чашку, которую дала женщина из окошечка. – Ладно, Илюх, за поездку. Пока все нормально. – И когда выпили, закусили подвядшими уже пирожками, заговорил другим, грустным и проникновенным голосом: – Знаешь, я там, под елкой, когда задремал, увидел дом, где жил в детстве, бабушку свою… Она в окне стояла, варила маслята… И на меня посмотрела, улыбнулась так, знаешь… по-доброму. Даже не столько по-доброму, а как-то… ну, зовуще, что ли. И вроде бы рукой поманила. А она умерла лет двадцать назад. – Роман передернулся от побежавшего по телу озноба; и только сейчас, когда сказал об этом, ему стало жутко.

Илья сидел напротив за столом, склонив голову, глаз его Роман не видел, говорить дальше было трудно. Но, разжигая в себе эту приятную жуть, он продолжал:

– А я ведь об этом писал не так давно. В повести «Прикаянный» у меня…

– Да, я читал, – как-то автоматически отреагировал Илья.

– Там тоже главный герой видит во сне бабушку, она просит его остаться у нее. Он сначала отказывается, в начале повести, а в конце – соглашается. И умирает. И, понимаешь, тогда я это придумал, а теперь – на самом деле… И… И, получается, – Роман плеснул в стаканчик, чашку, – что ты меня от смерти спас сегодня, Илюха.

– Да ладно, чего ты…

– Давай выпьем.

Выпили.

Роману вдруг ясно представилась смерть, его смерть: вот он лежит на диване, он уже долго и тяжело болен, истощен, он начал много произведений, но понимает, что не успеет их завершить. Как Некрасов, Булгаков… Много было таких… И подобная смерть казалась ему сейчас счастливой для писателя. А под грузовик попасть, с балкона сорваться, по пьяни замерзнуть… Нет, лучше после тяжелой и долгой болезни.

– Вот раньше, в девятнадцатом веке, – продолжал он размышлять уже вслух, – старых писателей единицы были. По-настоящему старых. Крылов, Григорович, Лев Толстой потом… А большинство годам к пятидесяти сгорали. Ну, к шестидесяти. Даже те, кто нам пожилым сейчас кажется. Чехову чуть за сорок было, Гоголю – тоже. Да всем почти. Значит, писали, не жалея здоровья. А сейчас – семьдесят лет, а он как мальчик прыгает, и всё у него еще впереди. Я бы согласился, если бы продолжительность жизни была лет семьдесят, а то ведь обычный средний мужик в пятьдесят пять крякает, а средний писатель – лет в восемьдесят.

– Что ж делать, – вздохнул Илья. – Не стреляться же.

– Писать надо так, чтоб сердце не выдерживало. Как Леонид Андреев, Гаршин – до дурдома. Мы вот с тобой рассказик напишем кое-как, в журнале пристроим и отдыхаем полгода. Наслаждаемся. Настоящие так не делали. Они жили текстами. Напишут, сожгут или изрежут и снова пишут. Одну редакцию, другую, третью…

Илья легко согласился:

– Значит, мы не настоящие.

– А зачем мы тогда в Москве живем?

– Я, кстати сказать, – теперь Илья плеснул в посудины водки, – часто этим вопросом задаюсь в последнее время. Днем еще обычно стараюсь жить, а ночью лежу и горы вижу, речку нашу, тайгу. Иду как будто и название каждой травинки вспоминаю. И так там реально хочется оказаться! Жена даже толкает: «Ты что опять ногами сучишь?» А мне как раз казалось, что я по степи бегу… Во сне всякие сюжеты приходят, фразы, я радуюсь, стараюсь запомнить, а потом будильник звенит – и все. И ничего в голове. Вскочить, умыться, побриться – и на работу.

– А мне давно ничего не снилось. Черные провалы сплошные. Сегодня вот только под елкой… Спасибо тебе, действительно, что растолкал. А так бы застыл…