Марк Далет - Орбинавты

Во время одного из таких ночных выездов Энтре-Риос изложил свой взгляд на роль рыцарства. Он кардинально отличался от не слишком высокой оценки благородного сословия, сквозившей в речах Алонсо.

— Это не важно, что феодалы враждуют друг с другом по всей Европе, — рассуждал Гильермо. — Мы можем воевать друг с другом, потом заключать союзы. Одни ордена могут обвинять другие в ереси, как это сделали с тамплиерами. Все это не меняет сути. А она состоит в том, что рыцарство — это единое тело, воинство Христово, которое противостоит магометанству. Поэтому, даже если у нас не осталось фамильных замков и земель, мы должны всегда помнить о своем происхождении.

Мануэль не стал спрашивать, зачем кроткому плотнику из Назарета, призывавшему любить ближнего, как самого себя, и подставлять вторую щеку, нужно грозное, вооруженное до зубов воинство.

— Заметьте, я оказался прав. — Энтре-Риос на этот раз был в легкой броне и больше не напоминал осажденной крепости. — Король действительно запретил нам принимать вызовы от сарацинов. Так что с рыцарским этикетом в этой войне покончено.

— Кстати, а что это они выкрикивали? — поинтересовался Мануэль. На следующий день после оглашения запрета вступать в поединки с маврами группа гранадских всадников опасно приблизилась к осадному лагерю, и один из них стал выкрикивать что-то глумливым голосом. Стрелы, пущенные каталонскими лучниками, заставили мавров спешно вернуться в Гранаду, оставив двух сарацинов лежать на земле.

— Рауль, — обратился Мануэль к своему солдату-мориску, — можешь перевести?

— Дон Мануэль, — миниатюрный Рауль беспокойно потер смуглую шею, — это были оскорбительные слова. Позвольте мне не осквернять ими ваш слух.

— Тем более интересно! Да не волнуйся ты, это же просто перевод. Ты не можешь быть в ответе за то, что говорят наши враги.

— Эти слова можно перевести так. — Рауль говорил без всякого выражения, как бы подчеркивая, что не имеет никакого отношения к произносимому: — Лукавый король христиан лишен великодушия. Он стремится подчинить нас через слабость наших тел, но боится столкнуться с храбростью наших душ.

— Гм… великодушия захотели. Интересно проявили бы они сами великодушие, если бы мы поменялись с ними местами? — Вопрос Энтре-Риоса не был адресован ни к кому конкретно, но ответил на него сержант Пепе Крус:

— В саламанкском отряде есть несколько солдат, которые участвовали в осаде Малаги. Когда наши войска вошли в город, они освободили более полутора тысяч христианских пленников, среди которых были и знатные люди. Все они были там невольниками, некоторые находились в рабстве больше десяти лет. Судя по тому, в каком состоянии они пребывали, никакого великодушия мавры к ним не проявляли. Пленники еле держались на ногах от голода, у многих на руках и на ногах были кандалы.

— Ну, насколько я понимаю, — рассудительно возразил Гильермо Энтре-Риос, — в этом городе в те дни все жители, а не только невольники, еле держались на ногах от голода, ведь мы ввергли Малагу в многомесячную голодную блокаду. Кстати, — добавил он как бы невзначай, — я тоже там был.

Бородач покраснел, а Мануэль усмехнулся и похлопал его по плечу.

После введения королевского запрета участились случаи, когда мусульманские рыцари приближались к границам лагеря, бросали внутрь него копье, стараясь закинуть его как можно дальше, и тут же мчались прочь. Обычно на древке копья было выведено язвительное послание, иногда — только имя того, кто его метнул. Кастильские и арагонские идальго рвались проучить наглецов, но их сдерживал запрет дона Фернандо.

Однажды группа всадников-сарацинов сумела миновать заграждения и проникнуть в лагерь. Вызвав огромный переполох, она на полной скорости обогнула холм, закрывавший шатры знати, и один из мавров бросил копье, которое вонзилось в землю прямо возле королевского шатра. Будь бросок чуть сильнее, копье могло влететь в шатер и даже попасть в кого-нибудь из его обитателей. Все это было сделано настолько быстро, что никто из кастильцев не успел остановить непрошеных гостей. Многие рыцари бросились вдогонку за мусульманами, но тем удалось благополучно покинуть лагерь. Мануэль узнал в мавританском воине, метнувшем копье, того самого Тарфе, который когда-то победил в поединке арагонского рыцаря-монаха.

Лагерь гудел как потревоженный улей. Поползли слухи о том, что Тарфе написал на древке копья дерзкое оскорбление в адрес королевы, но никто не мог проверить, так ли это было на самом деле, а монархи и их приближенные не делали никаких публичных заявлений на сей счет.