Марк Далет - Орбинавты

В день, когда должны были прибыть кастильцы, с самого утра царила духота, разразившаяся к середине дня настоящим потопом с грохотом громов и сверкающими, раскалывающими небо надвое молниями. Когда ливень прекратился и все вокруг стало быстро подсыхать, жители деревни растянули хлопковые навесы, укрепив их на ветвях деревьев между хижиной нитаино и площадкой батей.

— Давно я не слышал твоей флейты, Равака! — приветствовал Мануэля Арасибо, руководивший всей этой подготовительной суетой. — Когда ты играешь, птицы в лесу умолкают, чтобы послушать тебя.

— Добрый друг! Пусть надежда навсегда сотрет слезы с твоих глаз! — ответил Мануэль, приветливо оглядывая человека, который когда-то спас его от воинов Каонабо. Арасибо было тридцать пять лет, и к шраму над правой бровью прибавилось множество морщин. Теперь, когда он улыбался, ощущение заговорщического подмигивания стало еще сильнее.

— Но если на глазах нет слез, то как же в сердце воссияет радуга? — молвил Арасибо. — Итак, теперь нашим бехике будет Орокови?

— Да, и он будет хорошим бехике, — подтвердил Мануэль.

— Люди беспокоятся. Они привыкли, что ты всех лечишь и от многих отводишь несчастье еще до того, как оно успевает произойти. Сможет ли Орокови заменить тебя?

— Успокой людей, Арасибо. Я буду продолжать лечить людей, но не буду изготавливать семи и руководить кохобой.

Арасибо отошел к остальным, чтобы помочь им установить под навесами деревянные настилы для гостей. Для предводителя белолицых был развешен удобный гамак. Среди работавших был и старший сын Мануэля. Фелипе-Атуэй всеми силами старался не показывать усталости, чтобы не уступать взрослым. Благодаря высокому росту Атуэй выглядел старше своих четырнадцати лет.

— Любуешься сыном? — Зуимако подошла к Мануэлю сзади и прижалась к нему. Вслед за ней появилась Росарио-Наикуто, держа на руках маленького Алонсо-Мабо. Наикуто была на полтора года младше Атуэя.

— Да, — признался Мануэль. — На него приятно смотреть. Ладный парнишка.

— Как и его отец.

— А сестра у него — настоящая красавица! Как ее мать. — Второй рукой Мануэль привлек к себе Наикуто. Глаза дочери вспыхнули радостью.

— Скоро увидишь людей своего народа. Как давно ты мечтаешь об этом? — спросила жена.

— Я уже давно не мечтаю об этом. Мой народ — люди коки. А не видел я белолицых уже очень много лет.

— Ты, наверное, скучаешь по своей стране.

— Я скучаю по матушке. По отдельным людям, — помешкав, признал Мануэль. — Ты права, по стране тоже.

— Что бы ты хотел увидеть, чего здесь нет, отец? — спросила Наикуто, опуская трехлетнего брата на землю. Мабо побежал под навес к Атуэю, но тот был занят и не замечал малыша.

— Конечно, повидать свою мать, твою бабушку.

— Это понятно. Скажи, чего еще тебе хочется! — присоединилась Зуимако к просьбе дочери.

Мануэль ответил задумчиво, загибая пальцы:

— Трогать лед. Смотреть на снег. Ехать на коне. Слушать орган в соборе, когда кажется, что собор — это корабль, плывущий в пространстве гудящих звуков.

Все эти слова — «лед», «снег», «конь», «орган», «собор» — Мануэль говорил по-кастильски. Глядя на лица слушательниц, он рассмеялся:

— Я все равно не могу вам объяснить, что это все означает.

— Не надо все. — Наикуто унаследовала от матери ее склонность к буквальному пониманию высказываний отца. — Объясни что-то одно. Что такое «лед»?

— Когда становится очень холодно, вода замерзает и становится твердой.

— Твердой?! — почти одновременно воскликнули жена и дочь.

— Здесь так холодно никогда не бывает. Поэтому я и сказал, что не могу объяснить.

— Твердая вода?! — воскликнула Наикуто. — Как это должно быть красиво! Это похоже на стекло?

Слово она произнесла по-кастильски: «vidrio».

— Откуда ты знаешь, что такое стекло? — удивился Мануэль.

— Видела у Диго. Ее отец много лет назад привез с Гаити, когда ездил туда менять вещи. Маленькие бусинки на ниточке. Они твердые и немного прозрачные. Диго говорит, что это стекло. Тот таино, у которого ее отец выменял бусы, когда-то сам получил их от одного из белолицых.

Представив себе бедного гаитянского индейца, который выменял на ничего не стоящие стеклянные бусы золотое украшение и был, скорее всего, счастлив, Мануэль задумчиво покачал головой. Взгляд его остановился на изящной головке дочери, и перед глазами непрошено встала ужасная картина из отмененного им витка реальности — топор кариба, опускавшийся прямо на это темя.