Марк Далет - Орбинавты

— Какое все это имеет отношение к нам с вами? — не понял Мануэль.

В серых, проницательных глазах Торпы горел мрачный огонь. Он был заносчив, подчинение кому-либо воспринимал как личное оскорбление, но любил окружать себя безвольными людьми, позволявшими командовать собой.

— Нам, северянам, — заявил он, — противостоят люди из Андалусии. У них там, в Кордове, Севилье, Уэльве, настоящих кастильцев нет. Они все крещеные мавры или евреи. Им нельзя доверять. Каждый из них может втайне оказаться иноверцем. Почему мы должны выполнять приказы какого-то Араны из Кордовы? Тем более что туземных полулюдей он защищает, а нас, чистокровных кастильцев, христиан, — Торпа повысил голос, и Мануэль увидел, что его товарищи тесно столпились рядом с ним, — сажает за решетку, словно диких зверей!

— Мы должны выполнять его приказы, потому что его поставил командовать этим фортом адмирал Колон, — ответил Мануэль, стараясь говорить как можно тверже и спокойнее, хотя в этот момент вспомнил своих предков-альбигойцев, которых сжигали на кострах такие же ревностные католики, как стоявший за дверью астурийский кабальеро.

— За какие же заслуги этот чужестранец, — Торпа произнес последнее слово с особым нажимом, — поставил над нами именно Арану, это вы знаете?

— Я не спрашивал адмирала, полагая, что он ведает, что творит.

— Да уж как ему не ведать… — многозначительно протянул Арана, вызвав смешки у сокамерников.

— Что-то я не пойму, к чему вы клоните, — сказал Мануэль.

— Не для кого же не тайна, что Арана — родной брат любовницы Колона. Слышали про его младшего, незаконнорожденного сына, Фернандо?

— Не думаю, что меня это касается.

Торпа не обратил внимания на последнее замечание.

— Вы, вероятно, знаете о его старшем сыне, Диего, от португальской жены, которая умерла еще до переезда Колона в Кастилию. Но у него есть еще и сын Фернандо. Мать Фернандо — некая Беатрис Энрике де Арана, с которой этот ваш «адмирал», как вы его называете, находится в связи уже много лет.

— А вы разве не называете его адмиралом? — удивился Мануэль.

— Вот увидите! — Убежденно воскликнул его собеседник. — Их высочества еще лишат Колона всех незаслуженных титулов, которые они дали ему только для того, чтобы использовать этого проныру ради возвышения Кастилии. Кстати, о самом Колоне ходят весьма настойчивые слухи, что он, хоть и выдает себя за генуэзца, на самом деле крещеный еврей из Арагона. И Индию он искал лишь потому, что иудеи верят, что где-то на востоке находятся исчезнувшие десять колен Израилевых и стремятся соединиться с ними.

— Зачем вы мне все это говорите?! — спросил Мануэль.

— Скажу вам начистоту, — Торпа резко выдохнул и с решимостью заговорил вновь: — Мы верим в вашу честность. Присоединяйтесь к нам, дон Мануэль! Мы должны вместе свергнуть власть Араны и восстановить справедливость. Эта земля принадлежит короне. Туземцы — дикари и язычники. Нельзя, чтобы ради них нас лишали законных прав и сажали в темницу!

— Полагаю, на суде вы сможете высказать все соображения, которыми столь любезно поделились со мной, — ответил на это Мануэль и отошел от двери.

— В таком случае вы меня еще вспомните! — крикнул ему вслед Арана.

Мануэль вернулся к окошку:

— Если когда-нибудь вас выпустят на свободу, охотно скрещу с вами клинок.

Спустя час, передавая ключи Франсиско Энао, который сменил его на посту, Мануэль испытывал сильное облегчение. В какое-то мгновение у него мелькнуло опасение, что заключенные начнут убеждать и уроженца Авилы, леонца Энао, в том, что леонцы и астурийцы должны держаться заодно. Но Мануэль слишком устал, чтобы думать сейчас об этом.

На следующий день он очень пожалел о том, что не прислушался к своим внутренним опасениям. Утром за распахнутой настежь дверью камеры никого не оказалось. Вместе с беглецами исчез и Энао.

— Это моя вина, — с горечью говорил Мануэль капитану форта. — Я же подумал, что они попытаются уговорить его, но не придал своим мыслям значения!

— Вашей вины в чужом предательстве нет и быть не может, — устало ответил Арана и отпустил Мануэля.

В ходе короткого суда над арестованными андалусцами Арана распорядился продержать их под стражей еще два дня за самовольный уход из крепости и попытку присвоить себе полученное у индейцев золото, вместо того чтобы сдать его короне. Больше он ни в чем обвинить их не мог: было совершенно очевидно, что их товарища застрелил кто-то из астурийцев.