Меир Шалев - Русский роман

«Тогда-то я понял, что на самом деле мы основали два поселения. Деревню — и кладбище. И оба они будут расти и расти», — добавил он.

Стадо овец паслось неподалеку. Звяканье колокольчиков, разноцветные пятна шерсти, посвист пастухов передвигались все ближе к скорбной группке людей над могилой. Маленькими, отчетливыми и резкими выглядели они в застывшем, крошащемся воздухе. Из деревни доносились печальные вопли Даниэля Либерзона. Оставленный дома, он кружил повсюду в поисках Эстер, пока не упал на сеновале. Шломо Левин всхлипывал над ямой, вырытой для его сестры.

Циркин и Либерзон стояли рядом с дедушкой, положив руки на его плечи, то ли касаясь их, то ли укрывая. «Трудовая бригада имени Фейги» стояла молча. Был холодный весенний день, и стаи пеликанов с пронзительным криком скользили над деревней, низко проносясь над землей на своем пути на север. Фаня стояла в стороне от мужа и его друзей, плача и проклиная. «Расскажите этой суке, что Фейга умерла», — шепнула она, запрокинув лицо к небу.

Я представлял себе, как Шломо Левин получает телеграмму, посланную дедушкой, роняет вечную ручку и падает без чувств на пол своего магазина.

«Нет, — сказал он мне, когда я спросил, так ли это было. — Я просто смотрел на слова, на бумагу и думал: „Хулиганы. Хулиганы. Хулиганы“. Так я думал. „Хулиганы“. Снова и снова».

Он сидел в кресле, представляя себе, как отцовский пояс опускается на его тело. «У меня в руках была авторучка, которую я чинил, и ее сломанный насос капал чернилами на мои брюки». Но Левин даже не заметил этого. Он закрыл магазин, отправил письмо родителям в Россию и сел в хайфский поезд. На нашей станции его увидел Рылов, который направлялся в деревню в телеге, нагруженной мешками с цементом, в которых были спрятаны разобранные на части охотничьи ружья.

— Я тебя откуда-то знаю, — подозрительно сказал Рылов.

— Я шурин Миркина, — сказал Левин.

— Залазь.

«Как это случилось?» — спросил Левин. Он сидел возле Рылова, ощущая своим испуганным телом прикосновение могучего жилистого бедра и металлической выпуклости. Но Рылов сказал лишь: «Она болела». Его грубые мощные руки, низкий мускулистый лоб, за которым плелись планы создания военизированных еврейских поселений за Иорданом, и непонятные разговоры с двумя лошадьми, тащившими телегу, напомнили Левину первые дни пребывания в Стране. Рылову понадобился целый час молчаливых тяжелых раздумий, чтобы приоткрыть еще одну тайну. «Она была не в порядке, — сообщил он Левину. — Транжирила боеприпасы. За последний месяц дважды выбегала во двор и стреляла по пролетавшим птицам».

Ненависть Левина к Циркину, Миркину и Либерзону и его давний страх перед ними сменились жалостью, когда он увидел дедушку, который нес Эфраима на левой и Эстер на правой руке, и маленького Авраама, ухватившегося за ногу отца. Левин обнял шурина и безудержно зарыдал, оплакивая свою маленькую умершую сестричку и собственную бесцельную жизнь. В деревне помнили его по празднику обрезания Авраама, и Хаим Маргулис погладил его по спине.

«В моем улье новая царица, — шепнул он. — Ее зовут Рива».

Левин не ответил.

«Приходи ко мне после похорон, отведаешь цветочной пыльцы, — сказал Маргулис. — Это сладкая мука весны. Она подкрепляет силы».

Но после похорон Левин подошел к дедушке.

«Яков, — сказал он, осмелев. — Я останусь с тобой на шив’у» [65] Шив’а (букв. «семь») — траурный срок, семь дней со дня погребения; в это время скорбящим прямым родственникам предписывается не работать, они не выходят из дома, сидят на полу и принимают приходящих с утешением. .

Он остался, убирал, варил, купал Авраама и менял пеленки Эфраиму и Эстер. Выпалывая вьюнки, которые расползлись по Фейгиной овощной грядке, он впервые со времени прибытия в Страну почувствовал, что приносит пользу и что солнце больше не сжигает его заживо. Черная земля Долины въелась в его руки, и запах резеды и дикого укропа, которые он выдирал из помидорных рядков, наполнял его счастьем. Фаня Либерзон, которая тоже помогала деду, смотрела на него с уважением.

«Это особенный человек, — говорила она мужу. — Я знаю, вы его терпеть не могли, ты и твои друзья, но это человек необыкновенный».

По окончании траурной недели Левин вернулся в свой магазин, но не к своим клиентам. «Я сидел, и думал, и решал свою жизнь». Снова приехав в деревню на шлошим [66] Шлошим (букв. «тридцать») — траурный срок, тридцать дней со дня погребения. В эти дни скорбящим предписывается не стричься и не бриться, не надевать новое платье, не слушать музыку и не посещать праздники. , он попросил Комитет принять его в качестве наемного работника. Он знал счетоводство, имел опыт торговли, и деревенские с радостью удовлетворили его просьбу.