Меир Шалев - Русский роман

Для начала она изгнала из дома мусорное ведро, потому что присутствие грязи, даже под крышкой, выводило ее из себя. На задах коровника, метрах в ста пятидесяти от дома, высилась большая куча коровьего навоза, и она десятки раз в день посылала туда своих малышей, чтобы выбросить очистки от огурцов, остатки обеда и крошки, которые она подбирала под столом.

— Она все время смотрела в небо, — рассказывал дедушка.

— Как наша бабушка? — спросил я, но дедушка не ответил.

— Все в этой деревне смотрят на небо, — сказал Либерзон. — Высматривают дождевые облака, почтовых голубей, саранчу.

— И перелетных пеликанов, — сердито добавила Фаня.

Но Рива смотрела на небо, потому что всю жизнь ожидала неожиданного набега пылевых облаков из пустыни и очередных налетов скворцов с севера, загаживающих все вокруг. «Сраные голуби», — называла она их. Вокруг своего дома она расставила добрую дюжину ловушек для больших мух — сетчатые ящики с гниющими кусочками мяса или фруктов внутри и маленькой дыркой в днище, так что мухи, втиснувшись внутрь, уже не могли вылезти обратно. Такие ловушки успешно применяются в деревне по сей день, но у Ривы ловушки всегда оставались пустыми, потому что мухи уже изучили ее дом и перестали туда наведываться.

Каждый день за обедом английские археологи с улыбкой выслушивали ее требование снять обувь перед входом в дом, вежливо съедали ее борщ и курицу с картошкой, благодарили за вкусную еду и возвращались к своей пещере. Пинес ходил с ними каждый день.

«Иногда я ел с ними, потому что любил слушать их разговоры, но Либерзон намекнул мне, что негоже одному из товарищей лакомиться жареными курами на деньги богатых английских буржуев, в то время как все остальные товарищи питаются печеными тыквами и очищенными стеблями мальвы».

Англичане так и не поняли, почему Пинес перестал сопровождать их на обед, а он, в свою очередь, не понимал, как можно поднимать кирку без хоровой песни.

Выкопав и просеяв примерно тридцать кубометров земли, археологи уперлись в огромную сланцевую плиту, которая закрывала лежащую под нею вторую, более глубокую часть пещеры. Они попытались отвалить ее, но оттуда послышался глухой и зловещий шум. Пинес объяснил им, что нужно привести на место опытного каменщика, который способен читать по прожилкам и трещинам камня, и даже привез из Назарета старого араба-каменотеса, который спустился в глубь пещеры, приложил ухо к плите, поскреб своим зубилом, побарабанил пальцами по каменной поверхности и сообщил, что плита имеет хрупкость стекла и, если ее взорвать, произойдет обвал, который похоронит самих археологов. Так и осталась в пещере неисследованная пустота.

Археологи собрали свои пожитки, находки и выводы и вернулись домой. Английский окружной комиссар установил на входе в пещеру железную дверь, запер ее и отдал ключ Пинесу. Рылов тотчас заявился к нему с угрозами и требованием передать эту пещеру Стражам, чтобы они присягали там тайком и укрывали взрывчатку и трупы, но Пинес категорически отказался. В неожиданном приступе упрямого мужества он объявил Рылову, что не задумавшись обратится к окружному комиссару, если обнаружит, что кто-то пытался проникнуть в пещеру.

Это место стало его убежищем. «Каждому нужна своя дыра», — сказал он мне, усмехнувшись. Он любил сидеть у входа в пещеру и разглядывать Долину под непривычным — как по месту, так и по времени — углом зрения. Он не спал там, потому что опасался, что может подхватить пещерную лихорадку или живущие под землей клещи заразят его какими-нибудь исчезнувшими болезнями, вроде неандертальского тифа или другой дочеловеческой, древней, неизлечимой пакости, и приходил туда лишь затем, чтобы исследовать, записывать и размышлять.

Там, во чреве земли, он обнаружил слепых змей, которые питались плесенью, бесцветных тритонов, которые меняли жабры на легкие куда медленнее, чем их земноводные собратья под солнцем, и африканских трилобитов из семейства членистоногих, ранее не известных в Стране. «Живые окаменелости», — назвал он их, и в уме его вспыхнула ослепительная догадка. Неподалеку высилась рощица белесой акации — «единственный остаток африканской флоры, населявшей Страну миллионы лет назад», и Пинес решил, что трилобиты — это еще один остаток того же периода. Когда он присел и нагнулся, чтобы лучше рассмотреть этих бессмертных микроскопических рачков, вся пещера вдруг показалась ему головокружительным временным туннелем. Он ощутил приятное тепло при виде последних потомков «тех умных и изощренных крошек», которые без всяких идей, традиций и комитетов ухитрились создать такое прочное и живучее сообщество. Ему казалось, что пещера вместе с рощицей составляют пузырек первобытного пространства, который каким-то чудом вырвался из своего времени и всплыл сквозь толщу тысячелетий, и порой Пинес ловил себя на том, что перед каждым спуском под землю старается как можно глубже вдохнуть и набрать в легкие побольше воздуха, будто ему предстояло погрузиться в глубины густого и странного янтаря.