Махбод Сераджи - Крыши Тегерана

— Он действительно все это сказал? — спрашивает Ахмед. — Должно быть, в один из тех дней, когда он выставил меня из класса.

Как бы печально это ни звучало, все это правда. Потом я рассказываю ему, как господин Горджи говорил, что добиваться для женщин равных прав с мужчинами означает идти против исламских традиций. Господин Горджи называл восьмое января тридцать шестого года — день, когда шах Реза снял с женщин покрывала, — самым мрачным днем в истории Ирана. Он говорил, что в справедливом обществе правительство создает условия, чтобы женщины могли состязаться друг с другом, исполняя роли, специально для них предназначенные, — взращивание детей, обучение девочек и кулинария.

Ахмед смеется и говорит, что потребует от Фахимех выполнения всего этого, чтобы знала свое место в семье.

Мы с Ахмедом заметили, что Ирадж проводит много времени в переулке. Каждый раз, как там появляются Переодетый Ангел и Зари, у него на лице отражается беспокойство. Он становится неуклюжим и смущенным, говорит с запинкой и провожает Переодетого Ангела взглядом всюду, куда бы она ни шла. Однажды он сказал мне, что, будь он на пару лет постарше, его мать хотела бы, чтобы он женился на Сорайе. Ему очень обидно, что он не знает, как она выглядит.

Я вспоминаю лекцию господина Горджи о вожделении и морали, и меня разбирает смех. Чадра защищает Сорайю от похотливых глаз Ираджа, но не мешает ему вожделеть.

Однажды ранним вечером я сижу под стеной, отделяющей мою крышу от крыши Зари, и читаю книгу. Вдруг я слышу голос Зари по другую сторону стены. Она разговаривает с Переодетым Ангелом. Я собираюсь встать и поздороваться, но понимаю, что Зари плачет. Не желая смущать ее, я остаюсь сидеть.

— Мужайся, — говорит Переодетый Ангел. — Не унывай, Господь заботится о том, чтобы управлять всем сущим, учитывая интересы всех сторон. Пока тобой движут добрые намерения и ты живешь с чистым сердцем, Божья милость обратит твою добродетель в счастливую судьбу.

— Боюсь, Бог может наказать меня за предательство, — негромко восклицает Зари.

Переодетый Ангел декламирует стихотворение Хафиза. Я с трудом могу разобрать слова, стихи звучат примерно так:

Зари продолжает плакать, не говоря ни слова.

— Кто-нибудь знает об этом? — спрашивает Сорайя.

— Нет, — отвечает Зари, — только ты. Ты единственная знаешь.

Мать Зари зовет их ужинать, и они спешат в дом. Я в недоумении — что все это значит? Не обо мне ли они говорили? Не потому ли она плакала, что не знает, как поступить? В голове у меня вертятся вопросы, и я не могу больше читать. Я закрываю книгу и откладываю ее. Любовь — утомительное и сложное дело.

До начала школьных занятий остается всего две недели. Доктор должен вернуться со дня на день. Несмотря на то что я безумно влюблен в Зари, я по-прежнему искренне уважаю Доктора и восхищаюсь им. Мне кажется, если я когда-нибудь отважусь сказать ему о Зари, то именно от него можно ждать понимания и совета в моем суровом испытании.

Переодетый Ангел уезжает в Кум, а Ахмед с отцом отправляются в ежегодную поездку в Гармсар, город, где живут их родственники. Я никогда не был в Гармсаре, но Ахмед говорит, городок такой маленький, что уже через сутки ему некого будет там дразнить.

Ближе к вечеру я замечаю странное движение вокруг дома Зари. Родители Доктора поспешно и неслышно приходят, а потом уходят. Зари нет во дворе уже несколько часов. Мне кажется, на миг послышался плач матери Доктора, а потом дом вновь погрузился в тишину. Хотелось бы мне знать, что происходит.

Мысли о таинственной активности у дома Зари не дают мне спать. Ночь жаркая и душная. Я лежу в постели на крыше. Тишину внезапно нарушает тяжелая поступь человека, бегущего по переулку. Я смотрю вниз и сразу узнаю Доктора. Он быстро бежит, прерывисто дыша и постанывая от страха, словно за ним гонится голодный тигр.

Остановившись у двери Зари, он звонит и оглядывается, словно ожидая увидеть преследователей за спиной. Прежде чем кто-то откроет дверь, Доктор перелезает через стену и неслышно спрыгивает во двор. Он сидит, прижавшись спиной к стене. Три человека входят из-за угла в переулок. Один из них поднимает взгляд на меня. Даже с этого расстояния заметно, какой у него отвратительный вид. Он высокий и смуглый, лет тридцати пяти — сорока. У него длинные волнистые волосы, откинутые назад. Я вижу, как бегают глаза, запоминая каждую подробность.