Дмитрий Вересов - Книга перемен

— Ты великий воитель, Наташка! Просто Цезарь и Александр Македонский в одном лице! — восхитилась Аврора.

— Да, я очень воинственная и независимая, — серьезно кивнула Наталия. — Но кто все-таки заказал эту жирную, приторную пакость? Я не помню, чтобы я. Аврорка?

— Что ты, что ты! Не я! Я полагаю, Франик постарался, известный сладкоежка. Франик?

— А что надо было? Сидеть и ждать? Есть же хочется после всего этого. Скрипучего.

Наталия искренне во весь голос расхохоталась, откинувшись на спинку стула:

— Ох, ох, у него оскомина, у бедного котеночка! Ох, ох, надо сладеньким заесть! Нет, что за прелесть юноша! С ним надо ухо востро. А то возьмет и под шумок. И сама не заметишь, что тебе скормили! А глазки невинные, как у воришки-карманника! Ох, уморил! И, главное, Светка моя ест, и хоть бы что! А она вообще ничего не ест никогда, святым духом питается, проблемы с аппетитом, а тут. Светка, и ты все это съела? Умница! Солнышко! Вот так Маугли! Талантище!

Франик сделал невинные глаза и сказал:

— Ну, я не знал, простите, что ее кормить нельзя. Значит, она сейчас спать будет. У нас на съемках удав был тощий-тощий, а как обожрется, так и спит сутками.

Аврора побледнела от гнева, а Наталия, казалось, наоборот, пришла в восторг от грубости Франика.

— Ну, артист! — воскликнула она. — Похоже, мы с тобой одного поля ягоды, а, Маугли? Обожрется! Восторг! Не реви, Светка! Бывает, настоящие мужчины за грубостью скрывают нежные чувства, свою безбрежную любовь. Кстати, они приходят в восторг, когда получают сдачи. Что-то там такое было у Шекспира, а закончилось все, понятное дело, свадьбой.

— Никакие это не нежные чувства, — бушевала Аврора чуть позже в номере гостиницы, наедине с Фраником. — Это обычное беспардонное хамство! Франц! Что тебе сделала эта девочка? Милейшее, тонкое существо! Воспитанная и от природы деликатная! Сокровище, а не ребенок. А ты… ты вел себя как чудовище, дикарь! И — подло!

— Да подлость-то в чем? — изумился Франик. — Я не виноват, что она — такая дылда, а нервная. Кто же знал?

— Она не дылда! Она нормального роста. В вашем возрасте девочки обгоняют мальчиков в развитии и в росте, а позднее — наоборот.

А то, что она очень тонко чувствует, — это ее дар, ее талант. И ты, да, ты не мог не понять этого с первого же взгляда. Ты всегда моментально оцениваешь людей, не хуже кошки. Поэтому не строй из себя святую невинность, Франц. Ты понял, что девочка собой представляет, и сознательно стал ее изводить! Зачем, объясни мне? Что за жестокость?

— Не знаю, — впервые задумался Франц, — ничего такого я не хотел. Просто она сама, как эта ее виолончель. Всего-то четыре струны, а дрожат, гудят, скрипят, как будто их там миллион. Рядом с ней стоять невозможно, только подпрыгивать или… или как-то это прекратить.

— И ты решил поработать смычком?! Мне за тебя стыдно, Франц. Манипулировать живыми людьми — недостойное занятие.

— А если это им же на пользу? Ты не видела, как она лопала! Аппетит у нее, как у лошади, на самом-то деле. Ну, в чем я виноват? Она сама… так устроена. И это она виновата в том, что ты меня сейчас ругаешь.

— Франц! Ты все понял. Хватит выкручиваться и турусы на колесах городить. Никто тебя не провоцировал на гадкие поступки, а если ты себе что-то там выдумал, то вполне мог и сдержаться как цивилизованный человек. А ты дал себе волю. Что за распущенность такая, не понимаю! Поэтому не может быть никаких оправданий. И достаточно, я устала.

— Ладно, мамочка, — вздохнул непонятый Франик, — я завтра извинюсь.

— Сделай одолжение.

На следующий день Франик извинился, и действительно, с таким видом, как будто сделал одолжение.

— Ничего, ничего, — сказала деликатная Светочка, бледная и прозрачная, словно медуза, — мне очень понравились взбитые сливки, — и не упомянула о том, как ее ночью тошнило, и какую она теперь испытывает слабость.

Франику в знак покаяния пришлось посыпать голову пеплом и отправиться на заключительный концерт «Амати и Гварнери», слушать Брамса и Дворжака. Он все же заставил себя слушать, так как знал, что и вправду был виноват, а его безобразные «извинительные» речи — он и сам понимал — только усугубляли обиду, но толком извиняться он пока не научился. Он слушал, слушал, внимал, воспринимал и невыносимо устал под конец концерта, потому что каждая клеточка его тела вибрировала в унисон с пронзительным, горьким счастьем мелодий. У него не осталось сил говорить, поздравлять, приветствовать и прощаться.