Трумен Капоте - Луговая арфа

Ее взгляд упал на Райли, который собирал сучья для костра, рядом с ним судья Кул колдовал над дымящимся котелком.

– А судья? Если мы сдадимся, мы просто продадим его. – Ее пальцы перебирали мои. – Этот человек мне очень дорог. – И затем наступила бездонная, нескончаемая пауза, я почувствовал, как мое сердце забилось в бешеном темпе, наше дерево с оглушительным, щемящим треском захлопнулось, как большой зонт… Тьма… – Сегодня утром, когда ты с Райли ездил в город, он просил моей руки.

И, словно слыша ее, судья Кул выпрямился, добрая улыбка шаловливого школяра тронула его лицо, омолаживая его чуть ли не до подросткового возраста. Он помахал нам рукой – надо было видеть выражение лица Долли, когда она помахала ему рукой в ответ. Я понял тогда – она никогда не будет той самой Долли, Долли – тенью в углу…

– И не расстраивайся так, Коллин… – упрекнула она меня.

– А ты?

– У меня еще никогда не было такой возможности, возможности поступать так, как я хочу, а там посмотрим… Кстати, кого ты еще видел в городе? – Последние ее слова отдаляли меня от нее еще дальше.

Я мог бы придумать что-нибудь, то, что вернуло бы ее мне, ибо она, казалось, настолько далеко ушла от меня, туда, в будущее, обновленной, тогда как я оставался здесь, наедине с самим собой, таким же, как и был…

Однако я рассказал ей историю про Сестру Иду, грузовичок-вагон, ее детей, о том, как на нее напер шериф, о том, как мы встретили ее на дороге, как та женщина спрашивала про наше дерево, про то, как мы оставили ее там же, и Долли снова преобразилась в ту Долли, какой я ее знал, и мы снова были вместе… Хотя по отношению к Райли это выглядело как бы предательством, я все-таки повторил те его памятные слова о том, что такая женщина, как Долли, не может иметь ничего общего с этой распущенной дамой. Она от души посмеялась над этими словами, но добавила серьезно:

– Но отнимать хлеб у голодных детей – ужасно и жестоко… Как у них совести хватило. – С этими словами она неожиданно встала, поправила свою шляпу и заявила: – Коллин, поднимайся! Мы вдвоем с тобой прогуляемся… Я готова поспорить, эти люди до сих пор там, на дороге, где вы оставили их.

Судья Кул попытался отговорить нас от такой прогулки, но, видя нашу решимость, стал настаивать на том, чтобы сопровождать нас. Уколы ревности в моей душе слегка поутихли, когда при мне Долли вежливо отвергла его предложение и попросила его заниматься своими делами – с Коллином, как она пояснила, она чувствует себя в безопасности, а прогулка наша всего лишь для того, чтобы размять ноги.

По своей привычке Долли не торопилась. Я вспоминаю, что, даже когда начинал накрапывать дождь, грозя перейти в ливень, Долли не спеша продолжала упорно выискивать свои коренья и травы в кустах, словно не в лесу она была, а копалась у себя в огороде. Долли была по-своему упряма и по-своему самолюбива – ее тщеславие, ее гордость заключались в том, что она видела и подмечала все первой, она подмечала первой то, что другие просто бы не заметили: «Кэтрин, Коллин, подойдите и посмотрите на облако в форме кошки, на звезды, образовавшие по своему рисунку нечто вроде корабля, на узор от мороза». Здесь был ее конек, ее поле, где она готова была бороться. То же самое происходило с нами, пока мы шли по лугу к дороге. Она не спешила – набрала букет созревших одуванчиков… Я думал, что до дороги мы доберемся как раз к заходу солнца…

К счастью, расстояние до дороги было небольшим. Вступив на территорию кладбища, мы обнаружили все семейство Сестры Иды. Оно расположилось лагерем среди могил наших предков. Картина была не очень веселой…

Косоглазые близнецы терпеливо сидели на камнях, в то время как их старшие сестры стригли им волосы, Маленький Хоумер начищал свои сапоги листьями, периодически поплевывая на них, один из подростков, почти уже юноша, сидел, прислонившись спиной к надгробью, и что-то наигрывал на гитаре. Сестра Ида кормила грудью совсем еще крохотного ребеночка. Женщина не пошевелилась, даже когда увидела нас подле себя, и Долли начала:

– Я полагаю, вы сидите на моем отце.

Сестра Ида, глянув назад, где на могильном камне была выгравирована надпись:

Юрая Фенвик Тальбо

1844-1922

Отличный Солдат

Преданный Муж

Любящий Отец

со словами: «Прости, солдатик», – застегнула блузку и встала, ребенок испустил долгий заунывный плач.

– Пожалуйста, сидите – я всего лишь хотела представиться.

Сестра Ида пожала плечами:

– Да мне все равно было не очень-то и удобно, – при этих словах она сладко потянулась. Затем, увидев меня, она удивленно воскликнула: – Опять ты?! А где твой дружок?!