Александр Потёмкин - Кабала

— Готовься, через двадцать минут станция Кан. Не забыл, что на ней сходишь?

— Да-да, — кивнул я, — но билет не нужен. Спасибо!

— Я так и поняла, что ты не командированный. Торопись!..

Я осмотрелся и почувствовал на сердце беспокойство. Методичный стук колес усиливал его. «Кан, Кан, что ждет меня здесь, на сибирской земле? Конец или начало чего-то неведомого?» Собрать вещи было недолго, главную поклажу — пакет этого самого, я крепко прижал к груди. Ведь ничто другое меня не интересовало — паспорт, деньги я нащупал машинально, а дорожную сумку приготовил без какой-либо надобности. Пару минут провел в туалете, потом выпил стакан чаю с коржиком, сдал постельное белье, рассчитался, отвесил глубокий поклон проводнице и как раз услышал скрип тормозов…

Вот и канская земля. Едва вступив на нее, я тут же зажмурился — утреннее солнце больно ударило Петра Петровича. «Совсем не дружелюбное приветствие…» — пронеслось в сознании. Я плотнее прижал к себе пакет мака и, отворотившись от яркого светила, пошел вслед жидкому потоку пассажиров. В мусорный бак на платформе проводники сваливали мешки с отходами. Рядом в напряженном ожидании караулили свой час беспризорные, в лишаях, собаки, полупьяные бомжи и три извалявшиеся в грязи чумазые коровы. Я на мгновение остановился — видимо, интуиция вынудила меня сбавить шаг.

Едва последний проводник бросил в бак свой мешок, голодная группа бросилась на штурм контейнера. Собаки оказались у пищевых мешков раньше всех. В схватку с ними тут же вступили бомжи. Несколько мужчин и женщин пытались оттеснить свору, но безуспешно. Дворняги с остервенением кусали соперников за ноги, а люди отчаянно лупили их по мордам и бокам. С опозданием в бой вступили и коровы. Рогами они отшвыривали одних и других, расчищая проход к баку. Сопротивлявшихся били копытами, теснили мордами и давили огромной массой. Когда контейнер был полностью захвачен парнокопытными, появился лениво идущий бык. Он подошел к баку, рогами вспорол несколько мешков, выбрал самое вкусное и только после этого позволил коровам прикоснуться к пище.

В сильном волнении люди и собаки отступили, ожидая очереди полакомиться. Первые вооружились палками и камнями, но медлили пускать их в ход, а лишь с угрозой ими размахивали. Вторые, брызжа слюной, остервенело лаяли и задними лапами злобно скребли потрепанный перронный асфальт. «За еду нет, а за кукнар я бы вступил в настоящий бой. Атаковал бы противника всеми способами…» — подумал я и зашагал дальше.

На вокзальной площади я столкнулся с каким-то типом.

— Прости, — обратился я к нему, — не подскажешь, где найти такси?

Вытаращив глаза, парень ничего не ответил и прошмыгнул мимо.

— Надо привыкать к провинции, — вздохнул я и осмотрелся. Несколько каменных домишек неуклюже вросли в деревянные кварталы городка. Ко мне подошли:

— Куда тебе, парень? Готов отвезти!

— К дому Фатеевой…

— К бабке Фате, что ли? Так она померла.

— К ее бывшему дому.

— За речкой?

— Да!

— Поехали. Приготовь полтинник… Кем ей будешь, племяшей или внуком?

— Внук.

— Странная бабка у тебя была.

— Знаю. Я тоже странный…

— Если в бабку пошел, гони деньжат наперед. Знаком я с вашей родней. Помню, как она за мои услуги месяцами расплачивалась…

Я протянул полсотни, после чего мой водила включил двигатель.

— Ты уж прости. Мы тут деньги с неба не снимаем, как в больших столицах, горбим день и ночь, а в кармане гроши. Бензин нынче опять поднялся в цене…

Я ничего не ответил, и он тоже замолчал. Ехали мы не больше пятнадцати минут. Наконец, он подрулил к калитке и бросил:

— Ты рассчитался, и я свою работу сделал. Пока. Нужна будет машина, спрашивай Леху Скворцова. Всегда скидку получишь. Я и до Красноярска за 1300 рублей плюс бензин туда-сюда готов взять подряд. Таких цен у других не найдешь. Двести долларов запрашивают, да и поездом не дешевле. Это ведь семьсот километров…

— Буду знать, прощай, — прервал я его и вышел из корейского «Хундая».

Осторожно шагнув за изгородь, я увидел сложенный из почерневшего кругляка, но еще крепкий, впрочем, старенький дом. Одинокая лампочка на крыльце, несмотря на яркое солнце, сиротливо горела. Окна, плотно завешенные серой, видимо, потемневшей тканью, словно скрывали какие-то тайны прошлого. Я порылся в карманах, затем вспомнил, что дом открыт, и с легким волнением подошел к двери. Она легко отворилась, и я оказался в слабо освещенной горнице. Из нее вошел в большую комнату. Здесь было светло и сухо. Цветы в горшках на полу и подоконниках завяли, фотографии на стенах покрылись пылью. Перед печкой валялось несколько поленьев. Было убого, но вполне опрятно. Дверь из комнаты вела в спальню. Скрученное в рулон цветастое одеяло подпирало спинку металлической кровати, две пышные подушки лежали горкой на другой стороне.