Генри Миллер - Тропик любви

Тут я должен заметить, что Гилберт начал свою карьеру, кажется, в Колорадо, актером на роль молодого человека. А может, это было в Канзасе. Гилберт смертельно ненавидел Канзас. Он там родился и вырос, но по его рассказам об этом штате невозможно было понять, когда это было, в нынешней его инкарнации или предыдущей. Актерская закваска сидела в нем крепко, и даже во времена Андерсон-Крика в нем проскальзывали повадки человека, умеющего привлечь внимание публики. Они проявлялись, когда он трезвел, тогда в его голосе появлялась уверенность, тогда он надевал костюм в черно-белую клеточку, напомаживал волосы, клал в нагрудный кармашек слегка надушенный платок, наводил глянец на башмаках, потягивался, расправляя мышцы, и вальяжно расхаживал по воображаемому помосту воображаемой бильярдной, где проводил воображаемые часок-другой с Падеревским. [82] Игнацы Ян Падеревский (1860–1941), польский пианист, композитор и государственный деятель. Был большим патриотом Польши и по просьбе Пилсудского сформировал внепартийное правительство экспертов, которое и возглавил в 1919 г., впрочем, его премьерство продлилось недолго. С началом Второй мировой войны некоторое время занимал пост председателя Национального совета при Польском правительстве в изгнании, в 1940 г. уехал в США, где вскоре умер. И хотя похоронен Падеревский на Арлингтонском кладбище как видный политический деятель, в истории он остался как неповторимый пианист-виртуоз, выдающийся интерпретатор Листа, Шопена, Баха, Бетховена и Шумана. Прим. перев. Когда он вновь обретал форму, то обычно возвращался к незаконченному разговору о том, как несравненно хороши Селин, [83] Луи Фердинан Селин (1894–1961), французский писатель и врач, работавший в государственной больнице в Клиши, леча в основном неимущих пациентов. Селин был противоречивой личностью со сложной человеческой и писательской судьбой, чьи романы, в частности наиболее известный «Путешествие на край ночи», шокировали читателей при своем появлении как своим языком, так и эстетикой, отменявшими всяческие табу. Прим. перев. Достоевский или Вассерман. [84] Якоб Вассерман (1973–1934) — немецкий писатель, которого, кстати, часто сравнивают с Федором Достоевским по напряженности моральных исканий. Два его произведения причислены к немецкой классике XX века: это «Каспар Хаузер, или Леность сердца» (1908) и особенно «Дело Маурициуса» (1928), который вместе с позднее написанными романами «Этцель Андергаст» (1931) и «Третья жизнь Керкховена» (1934) составляют единую трилогию. Прим. перев. Ежели он был настроен саркастически, то брался за Андре Жида [85] Андре Жид (1869–1951) — французский писатель, Нобелевский лауреат 1947 г., чьи многочисленные романы, пьесы, автобиографические и критические работы оказали глубокое влияние на французскую литературу и философию. Прим. перев. и топил его в ванне с серой и аммиаком. Однако я несколько отвлекся…

Музыка! Как-то ночью, часа в два, дверь нашей хибары с треском распахнулась, и не успел я сообразить, что происходит, как кто-то яростно вцепился мне в горло. Сомнений не было — это не сон. Потом голос, пьяный голос, который я сразу узнал, рыдающий и жуткий, проорал мне в ухо:

— Где эта проклятая штуковина?

— Какая штуковина? — прохрипел я, пытаясь расцепить пальцы, сомкнувшиеся вокруг моего горла.

— Радиоприемник! Где ты его прячешь?

Он отпустил меня и бросился обшаривать дом, расшвыривая все вокруг. Я вскочил с кровати и попытался его утихомирить.

— Ты ведь знаешь, у меня нет радио! — кричал я. — Что с тобой происходит? Какая муха тебя укусила?

Не слушая меня, он продолжал искать, разбрасывая вещи, яростно отдирая ногтями обои, круша посуду и кухонную утварь. Ничего не найдя, он вскоре остановился, все еще сыпля яростными проклятьями. Я уже думал, что он повредился умом.

— В чем дело, Гилберт? Что случилось? — говорил я, держа его за руку.

— В чем дело? — завопил он, и я даже в темноте почувствовал, как он прожигает меня взглядом. — В чем дело? Сейчас узнаешь, идем! — Он схватил меня за руку и потащил на улицу.

Пройдя несколько ярдов в сторону своего дома, он внезапно замер и, вцепившись в меня, крикнул:

— А теперь? Теперь ты слышишь?

— Что я должен слышать? — спросил я невинно.

— Музыку! Я просто с ума схожу: одна и та же музыка все время.

— Может, это в твоем доме она играет, — предположил я, хотя был совершенно уверен, что музыка звучит в нем самом.