Григорий Покровский - Ввод

— А может он машину мечтает купить. Почему вы думаете, что обязательно жену приодеть? Сколько стоит машина чеками? — спросил Бурцев.

— Если за чеки покупать, так же и стоит, как за рубли, но так никто не делает. Чеки продают барыгам один за два рубля, и потом за рубли покупают машину. А так, чтобы купить «Жигули» за чеки, надо все эти два года ничего не покупать. Триста своих умножайте на двадцать два.

— А почему на двадцать два? — спросил Бурцев.

— Каждый год по месяцу отпуска. В отпуске, чеки не платят. Пойдемте, подышим, командир.

— Пожалуй, надо бы выйти — эти «паровозы» так надымили, что не продохнуть.

Вышли из палатки. Свежий ночной воздух бодрил своей прохладой. Зампотех ноздрями с шумом втянул воздух.

— Ох, какая прелесть, — сказал зампотех, — днём такая жара стоит, а ночью с гор подует, отдушина, да и только. В Кабуле хорошо, горы всё-таки девятьсот метров над уровнем моря. Внизу пекло — ни днем, ни ночью продыху нет. Легче в атаку сходить, чем от духоты спасаться.

Палатки размещались немного на возвышенности, и оттуда был хорошо виден ночной Кабул. В ночном городе, то тут, то там вспыхивали перестрелки. Всё небо перечёркивали красные дуги от трассирующих пуль, которые гасли где-то в темноте, или рикошетом отскакивали от чего-то твёрдого, взлетали свечей вверх, описывая в небе замысловатые фигуры. Перечёркивали небо сигнальные ракеты, затем медленно опускались, окрашивая небо в разные цвета.

— Я пойду, командир, — сказал, зевая, зампотех.

— Что, уже надышались?

— Жаба душит. Этот скупердяй всю водку на халяву выжрет.

Зампотех ушёл, а Бурцев продолжал стоять, любуясь ночным небом.

— Странно как бывает, — думал он, — стоишь, любуешься этим фейерверком и даже не подозреваешь, что эта красота огней стоила кому-то жизни.

— Что, Василий Петрович, «салютом» любуешься? — услышал он голос сзади. Вглядевшись в темноту, он увидел идущего к нему командира полка.

— Вот стою, Николай Николаевич, и размышляю. Обманчива, всё-таки, бывает красота.

— Как обмывка первой получки прошла?

— А вы откуда знаете?

— Плох тот командир, который вокруг себя ничего не видит. Как только твой зампотех на дежурной машине выехал, я сразу понял куда. Все в складчину ложили или кто-то пожалел? — закуривая, спросил Лужин. — Наверное, Пономаренко зажал?

— Было дело.

— Нехороший у тебя начальник штаба батальона, ой нехороший.

— Вот и вы на него нападаете, Николай Николаевич — нормальный он парень.

— Э, Василий Петрович, не скажи! Если он в складчину десятку зажал, то шкуру свою тем более пожалеет. Не пойдет он с тобой в атаку. Это Карпенко может, а он нет. Тут одна семья, все на виду. Ты думаешь, я Миронова случайно с водкой застукал. Мне уже давно известно о его проделках. На складе в Союзе, кладовщица в ящики из-под сливочного масла бутылки с водкой ставит. Опилками засыпала, чтоб не звенели, губной помадой крестик рисует. А здесь на армейском складе кладовщик выдает Миронову вместо масла эти меченые ящики.

— Так недостача ж будет!? — заявил Бурцев.

— Не будет, Миронов списывает. Ты прикинь, бутылка водки тут стоит двадцать чеков. В ящик входит двадцать штук. Выходит, ящик — четыреста. Пусть Миронов продавал дешевле, все равно с ящика твоя месячная получка. В Союзе чек стоит два рубля на чёрном рынке. Ящик — восемьсот рублей, ну пусть — шестьсот. Ящик масла все равно в двадцать раз дешевле. Да потом кладовщица там продаст излишки. Раздели все это на троих. А с недостачей Миронов справится. Недовложения до нормы. Потом за водку в других частях можно не один ящик взять. Такая арифметика, Василий Петрович. «Кому война, а кому мать родна». Вот я его и предупредил, что о нём тюрьма давно плачет. Знаю, что он вор, возбудил бы уголовное дело, так ведь меня самого по парткомиссиям затягают. Мол, куда смотрел и что ты за командир, коль у тебя такое под носом творится. Господи, прости, ждёшь, чтоб пуля какая-нибудь шальная зацепила его, и на его место пришел другой.

— Зачем ему столько денег? — спросил Бурцев.

— Как это зачем? Пьянствовать, да бл. й одевать. Вон их сколько понаехало. Как мухи на мёд: и торгаши, и прачки, и поварихи и писарихи. Целая казарма женщин при штабе Армии — официантки да машинистки. Как в том анекдоте: Командир пишет наверх прошение «Ввиду того, что солдаты стали плохо воевать, разрешите открыть при части бордель». Прошение вернулось с резолюцией высочайшей инстанции: «Бордель открывать запрещаю, прачечную на сто корыт разрешаю».