Валерий Козырев - Джесси

– Хочу с тобой за Вику поговорить, – продолжил Санька.

– Ну, если хочешь, давай поговорим, – в тон ему ответил Гена.

– Я тут слышал, ты с ней любовь крутить начал? – взглянул на него исподлобья Санька. – Так вот. Я тебя чисто по-дружески предупреждаю: голову ей не морочь, понял?.. Ты сегодня здесь, а завтра, может, опять в город свалишь… А между нами, вроде как, любовь намечалась, пока ты тут не объявился. – Он вновь сплюнул сквозь зубы в сторону и продолжил. – Я, Гена, так с тобой разговариваю, потому что друзьями мы с тобой в детстве были… Если бы кто другой, так давно бы уже по лужайке раскатал!

– Ты, Санька, подожди, не заводи себя. А то подумаю, что боишься, – прервал его Гена. – Да и зря ты кипятишься… Хотя понимаю – любовь надо отстаивать. Но не так, как это делаешь ты. Думаешь, если бы мы с Викой любили друг друга, и ты, скажем из ревности, мне синяк под глаз навесил, то на этом вся наша любовь и закончилась бы? Наоборот, Саня, она от этого стала бы только крепче.

– Я не о том! – набычился ещё больше Санька. – А просто – чтобы ты к ней больше не подходил, понял? – и он вновь заученно сплюнул в сторону.

– Нет, Санек, – сказал Гена, – такой разговор меня не устраивает. Во-первых, запомни: я тебя не боюсь. А насчет раскатать, так это ещё надо посмотреть, кто кого; во-вторых: ты с себя этот блатной понт сбрось, это же Илья срок мотал, а не ты… В-третьих: если бы у нас с Викой было что-то серьезное, то на эту тему я бы даже разговаривать с тобой не стал. Понял!?

Саньку как сдули, он обмяк, кулаки разжались.

– А если хочешь по-дружески поговорить, давай поговорим, – продолжил Гена. – Говоришь, что любишь Вику, а я вроде бы как мешаю тебе?..

– Ну да, – буркнул Санька, – мешаешь.

– Ну и люби на здоровье! Считай, что не мешаю.

– Ага, не мешаешь! А вчера чуть не до утра на речке как голубки ворковали…

Гена вспомнил, как треснула в кустарнике ветка, будто кто-то на неё наступил.

– А-а, так значит, это ты там в засаде сидел?! – рассмеялся он.

– Ну, в засаде, не в засаде… Так, подошел… смотрю – сидите чуть не в обнимку! Да и ушёл обратно…

– Зря ушел, втроем бы посидели.

– Третий лишний! – Санек опять цыкнул сквозь зубы.

– Послушай, Саня, – сказал Гена, которому этот разговор уже порядком надоел. – Я тебе в твоих сердечных делах не помеха, понял!?

– Понял… – ответил Санек и тут же переспросил: – А почему тогда Вика за тобой глазами так и стреляет?

– Знаешь, давай так. – Гена чувствовал, что этому разговору не будет конца. – Я тебе не помеха, но в некоторых вещах помочь не смогу. И давай на этом в нашем разговоре поставим точку. Идёт?

– Идёт, – не очень-то охотно согласился Санька, явно желая продолжить «базар».

Гена протянул ему руку и тот, чуть помедлив, все-таки пожал её.

Может быть, Вика что-то и вынесла для себя из разговора на берегу речки. Или же не желала Гене неприятностей, потому что ни для кого не было секретом, что Санька влюблен в неё, и все знали его бешеный, взрывной характер, но она перестала оказывать ему явные знаки внимания. Однако всё равно – нет-нет, да и ловил на себе Гена её скорый, испытующий взгляд.

Так, в общем-то, без особых для Гены дальнейших приключений, и закончился сенокос. А там, за делами да заботами, подошла и уборочная. Гена по-прежнему работал в конюшне, помогая Кузьмичу. В уборочную лошади работали с утра до позднего вечера, поэтому и уход за ними требовался более тщательный, чтобы отдохнули лошади за ночь, сил набрались. А если было что-то по токарному делу, вставал к станку. Прошла уборочная, засеяли озимые, взошли они на полях зелёным шелковистым покрывалом. А тут и зима подошла… И стал скучать Гена долгими зимними вечерами по городу, по его освещенным вечерним улицам, по шуму машин и даже по лязганью трамваев на стыках рельс, по городскому быту – по всему, к чему привык за последние годы. Но была и ещё одна причина – надежда, которая всё ещё теплилась в сердце: что он не забыт, и Марьяна помнит о нем. И совсем уже, было, собрался уезжать, да и Михаил Иванович с Людмилой Александровной писали, что ждут его к Новому году обратно, но прихворнул Кузьмич. Почти всю зиму пролежал дома на печи, и только к весне отступила боль в пояснице. И вот, когда приторным дурманящим запахом цветущей черемухи наполнились майские вечера да взбередили душу воспоминаниями, не выдержал Гена и засобирался в город. А родители хоть уже и привыкли, что сын дома, но отъезду не препятствовали. Бабушка сильно сдала за последний год – донимали ее боли в суставах. На прощание она поцеловала внука, коснувшись щеки сухонькими губами, и со словами «Храни тебя Господь, внучек», перекрестила сложенными в щепоть пальцами.