Марьяна Романова - Солнце в рукаве

– Ну что за чушь?! – напряженно расхохоталась она. – Ты уж не бери на себя слишком много.

– Неужели сама не видишь? Ты переживала, что бабушка тебя не любит. Такой близкий человек, можно сказать, единственный, который несет за тебя ответственность. И не любит. Или любит, но както неправильно. Считает тебя хуже других. А тут – человек с такой же моделью поведения, и вроде бы любит настолько, что сам тебя выбрал, женился. Добровольно ложится в твою постель, целует тебя…

– То есть ты думаешь…

– Что ты пережила роман с собственной бабулей. – Борис отсалютовал ей бокалом. – Хотя, похоже, это мало тебе помогло. Потому что вы наверняка расстались как-то странно. И уж точно не поставили внятную точку. Я почему-то уверен.

Однажды Егор ушел. Наверное, для любого человека с аналитическим складом ума это было бы предсказуемо и даже ожидаемо, для Нади же – как гром среди ясного неба. Ушел он без предупреждения. Просто однажды не вернулся домой – как в мелодраме с плохо проработанным сценарием. Он ушел и оставил Надю. Одну – с ее дурацкими пищевыми дневниками, неудобными туфлями на каблуках (ему нравилось, чтобы жена выглядела как леди), с непониманием, что случилось, и отсутствием желания жить.

Егор уехал, и она осталась словно в вакуумном мешке – все окружающие вещи и даже люди были формальными, как белесая шелуха, в которой давно сгнили семечки. Вне Егора не осталось никаких чувств – все было связано с ним так или иначе. Короткие минутки радости – это воспоминания, тягучие и нежные, как сливочная ириска. Или вспышки оптимизма – точно разноцветные кетаминовые галлюцинации. Вот телефон звонит – а вдруг это он. Понял, как ему Нади не хватает. Сейчас приедет, и снова будет снег, разноцветные шарфы, мандарины, вино, смех, бергамотовый чай, бегать босиком, считать его родинки, рассказывать сны, цитировать Верлена (а он скажет – ты, солнце, чересчур впечатлительная. Впрочем, невпечатлительные женщины пресны, как соевая котлета). Любовь на домотканом ковре. Ее ладони пахнут его кожей. Ее подушка пахнет его волосами. Его рубашка пахнет ее лимонной туалетной водой. Но нет – это всегда была либо мама («Да что ты расстраиваешься, вот глупости!.. Кстати, ты не одолжишь мне свою кремовую блузу? Я познакомилась с мужчиной, он бухгалтер и пригласил меня в „Ленком“), либо бабушка („А я тебе разве не говорила, что так и будет? Не по Сеньке шапка. Этому Егору нужна другая баба, умная и цепкая. Не такая сопля, как ты“), либо Марианна („Все киснешь? У меня предложение – давай пошлем все к черту и напьемся в первом попавшемся баре!“). Самыми обидными были слова бабушки, ведь та озвучивала ее, Надины, тайные мысли. Самые болезненные из тайных мыслей – то ли слишком хорошо знала Надю и умело била в цель (и это было бы еще ничего, хотя и непонятна причина вампирской бабушкой зависимости от чужой растерянности и слабости). То ли слишком хорошо знала жизнь и за пышными сантиментами умела видеть самую суть вещей.

«Ему нужна другая женщина, не такая, как я», – приговаривала Надя, слоняясь по неубранной квартире. Грязная пижама, грязные волосы, раз в восемь часов звонок в службу доставки пиццы. Тупое реалити-шоу – пережаренная в солярии девушка без возраста с длинными синтетическими волосами орет: «Скотина! Мерзота!» – на молодого человека с лицом дегенерата. Тот, поразмыслив несколько минут, сонно выливает ей на голову воду из вазы с давно увядшим цветком. Девушка визжит, словно ее ошпарили кипящим маслом, убегает поправлять макияж, а потом жалуется товаркам – таким же пережаренным и синтетическим, – что с ней никто так раньше не обращался, новое платье испорчено, и вот бы он попал под машину, потому что лучшее наказание за такую выходку – смерть.

Надя смотрела все это, прихлебывая дешевое баночное пиво (пиво она ненавидела, так что его распитие было частью мазохистского ритуала саморазрушения). Мелкие страсти неглубоких людей были вялым подобием антидепрессанта.

«Другая женщина, не такая, как я». А за окном медленно кружил ранний октябрьский снег.

Пройдет каких-то несколько недель, и она увидит ту женщину, другую, не такую, как она. Новую женщину Егора. Егор позвонит ей и спросит: «Можно мы заедем за моими книгами?» И Надя растеряется, не сможет отказать, хотя многозначительное «мы» не оставит ей пространства для воображения.

Надя будет готовиться к их визиту, как к самому важному в жизни свиданию. Она выбросит копившийся неделями мусор, впустит в квартиру свежий воздух, вымоет волосы и вотрет в кожу хвойное масло. Подкрасит губы и дрожащей рукой нарисует «стрелки» на веках. Оденется небрежно – любимые джинсы и расшитая каменьями туника, золотая цепочка с кулончиком – скромный голубой топаз. Вполне по-домашнему, только вот Егор-то сразу поймет, что она готовилась специально. А Надя в свою очередь поймет, что он понял, и будет отводить глаза от его кривоватой усмешки.