Эми Тан - Сто тайных чувств

Фильм начинается с мигания праздничных огней. Потом предпринимается попытка показать, что мы у входа в дом Джорджа и Кван на Бальбоа-стрит. Изображение расплывается. Мы входим в дом. Несмотря на то, что уже конец января, Кван не позволяет снимать рождественские украшения. Видео показывает интерьер: пластмассовые венки над окнами с алюминиевыми рамами, сине-зеленое ковровое покрытие, филенки «под дерево», собрание разномастной мебели, купленной на складах со скидкой и на бесчисленных субботних распродажах.

В кадре маячит завитой затылок Кван. Она кричит нарочито громким голосом: «Ма! Мистер Ширази! Проходите-проходите!» Мама и ее очередной приятель вплывают в кадр. На маме блузка с леопардовым рисунком, леггинсы, черный велюровый жакет с золотой тесьмой, очки с легким сиреневым оттенком. После последней подтяжки мама начала одеваться еще более вызывающе. Она встретила Шарама Ширази в танцклассе на уроках сальсы. [22] Сальса — танцевальная музыка латиноамериканского происхождения, включающая элементы джаза и рок-н-ролла. Она поведала мне, что Шарам нравится ей гораздо больше, нежели ее предыдущий воздыхатель с острова Самоа, потому что он знает, как нужно держать руку леди — «не как барабанную палочку». К тому же мистер Ширази, по мнению мамы, «настоящий любовник». Однажды она заговорщически прошептала мне: «Он проделывает такие вещи, что вам, молодым, и не снилось». Я не стала уточнять, что она имела в виду.

Кван пристально всматривается в объектив, чтобы удостовериться, что Джордж детально заснял мамин приезд. Прибывают новые гости: сыновья Джорджа, мои братья с женами и детишками. Кван приветствует всех, громко выкрикивая имена детей: «Мелисса! Патти! Эрик! Джена!», потом делает знак Джорджу, чтобы он заснял всех детей вместе.

Наконец появляюсь я. «Почему так поздно!» — весело щебечет Кван. Она хватает меня за руку и втягивает в кадр, так что наши лица заполняют весь экран. Я выгляжу усталой, смущенной. Мои глаза воспалены. Ясно, что я совсем не настроена сниматься.

«Это моя сестра, Либби-я, — говорит Кван, глядя в объектив, — моя лучшая, любимая сестра. Кто старше? Угадай! Кто?»

Далее Кван ведет себя так, словно наглоталась наркотиков и у нее слегка «поехала крыша». Вот она стоит около искусственной елки, показывая украшения. Ведет себя как радушная гостья какой-нибудь телеигры. Вот она держит в руках свои подарки: нарочито сгибается под тяжестью коробок, трясет их, переворачивает, нюхает, затем читает написанное на них имя — имя счастливого получателя. Ее рот удивленно округляется: «Мне-е?» Потом хрипло смеется и протягивает вперед руки, то сжимая, то растопыривая пальцы, как будто подает кому-то тайные знаки: «Пятьдесят лет! — кричит она. — Можно поверить? Нет? Как насчет сорока? — Кван приближается вплотную к объективу и кивает. — Ладно-ладно, сорок».

Далее камера перепрыгивает от одной десятисекундной сцены к другой. Вот моя мать на коленях у мистера Ширази; кто-то шутливо приказывает им поцеловаться, и они с радостью подчиняются. Вот мои братья в спальне — смотрят спортивный канал. Увидев камеру, они салютуют пенящимися банками с пивом. Вот мои невестки, Тэбби и Барбара, помогают Кван на кухне; Кван подносит к объективу кусок ветчины и вопит: «Попробуй! Поди сюда, попробуй!» В другой спальне дети сгрудились вокруг компьютерной игры, вскрикивая всякий раз, когда удается убить монстра. А вот вся наша семья, и я в том числе, стоит у буфетной стойки, а потом рассаживается за праздничным столом, который пришлось расширить с помощью карточного стола с одной стороны и стола для ма джонг [23] Ма джонг — китайская настольная игра для четырех игроков, состоящая из 136 или 144 фишек. — с другой.

Камера «наезжает» на меня: я машу рукой, поднимаю бокал, потом утыкаюсь в тарелку, вооружившись пластиковой вилкой — обычная праздничная рутина. И тем не менее пленка безжалостно запечатлела мое безжизненное лицо, мою невнятную речь. Все видят, что я подавлена настолько, что просто не в состоянии веселиться. Тэбби что-то говорит мне, но я пялюсь в тарелку с отсутствующим видом. Вносят именинный торт, и все затягивают: «С днем рождения…» Камера скользит по комнате и наконец натыкается на меня. Я пытаюсь привести в движение настольную игрушку из металлических шариков, издающих нескончаемый, действующий на нервы звон. Я напоминаю зомби.

Кван открывает подарки. Вот статуэтка в стиле Хаммела, изображающая детей на коньках — от ее сотрудников из аптеки. «Ой, как мило-мило», — щебечет Кван, ставя ее рядом с другими статуэтками. Кофеварка — подарок мамы. «Ой, ма, как ты узнать, что моя машина для кофе сломаться?» Шелковая блузка ее любимого красного цвета — от младшего пасынка, Тедди. «Слишком красиво, чтобы носить», — жалуется она с нескрываемой радостью. Посеребренные подсвечники от другого пасынка, Тимми; она вставляет в них свечи и водружает подсвечники на стол, который Тимми отремонтировал в прошлом году. «Словно Первая леди в Белом доме!» — радуется Кван. Кособокая глиняная скульптурка спящего единорога, вылепленная моей племянницей Патти; Кван аккуратно ставит ее на камин, обещая никогда не продавать, даже когда Патти станет знаменитым скульптором и ее работа будет стоит миллион долларов. Банный халат с маргаритками — от Джорджа. Кван разглядывает ярлычок: «О, Джорджио Лаурентис!.. Слишком дорого. Почему ты так много тратить?» Она шутливо грозит пальцем смущенно улыбающемуся мужу. Его глаза светятся гордостью.