Платон Беседин - Книга Греха

Первый раз, за двадцать семь лет, я слышу, как он плачет.

«Знаешь, хотя откуда тебе знать?» — его слова. Отец, прости. Я знаю это слишком хорошо. Вновь эти страшные образы. Иглы, пронзающие детские тела. Трупы с выжженными внутренностями. Искажённые ужасом избитые лица. Это мой грех. Я и есть Грех.

Я хотел развлечений. Ничего больше. Не хотел задуматься даже на миг. Только сейчас я понял, в чём заключается мой единственно возможный наполнитель.

Если верить физике торсионных полей, мысль формируется в полноценный импульс. Следовательно, мы в чьём-то сознании это обычный физический процесс. Мы бессмертны. В сознании тех людей, которые нас помнят. Мы живы, пока живы мысли тех, кто нас любит, и тех, кого любим мы.

Мать наливает мне фруктовый чай. Она пытается держать себя в руках и не плачет. Ставит на стол салат, сырники и домашнее клубничное варенье. Как в детстве.

Согласно психотерапевту Эрику Берну, в человеке заключены три ипостаси: ребёнок, родитель и взрослый. Всё моё детство в маминых руках. Одна треть меня — это моя мама. Пожалуй, даже весь я, потому что две других трети мне так и не удалось обрести. Я понимаю, что моё детство кончилось только сейчас.

— Мне ставили капельницу в женской консультации, — говорит мама. Она никогда не рассказывала мне о своих хворях. — И, наверное, что-то подмешали.

— Но откуда, откуда такая уверенность?

— Записка, — её глаза влажнеют, — а на ней: «Вы привиты вирусом Кали. Богиня рада приветствовать вас в лоне своей семьи». Сначала я не поняла, что это, а потом мне объяснили.

Она запинается, всхлипывает, и я срываюсь на крик:

— Но кто, кто это?!

— Медсестра. Такая милая светловолосая девочка.

— Тварь! Будь она проклята!

— Не надо, — мама качает головой, — не надо, Даня. Не проклинай. Зло в ответ на зло — двойное зло.

— Как же, как же так, мамочка? — меня выворачивает. — Надо подать в суд на эту тварь! Она там? Всё ещё там? — во мне рождается решимость отомстить.

— Нет, её там нет. И, Даниил, ради Бога, ради меня, брось эту затею, пожалуйста! Главное, чтобы ты был здоров! Пообещай мне, что не будешь вмешиваться в это, пообещай!

Мама, почему ты не потребовала моё обещание раньше?

— Обещаю.

— Слава Богу, — улыбается мама, и её лицо в раз проясняется.

Жизнь матери — её вечное служение мне. Словно её линия жизни слилась с моей. Она боится не своей смерти — ей абсолютно всё равно, что станет с ней, — она боится оставить меня одного, наедине с миром.

— Но ведь есть средство, есть лекарство, — мямлю я.

— Да, всё будет хорошо, всё будет хорошо.

Она говорит, и я понимаю — это ложь. К вирусу адаптируются единицы. Заключение о положительном или отрицательном итоге врач даёт практически сразу, в первую неделю после заражения. Судя по тому, что родители рассказали мне о вирусе, матери поставили страшный диагноз. Через три года она умрёт. Лекарства лишь облегчат муки жизни.

Господи, я знаю, ты слышал этот вопрос миллиард раз, но всё же: «Почему она?»

Самое ужасное в том, что я знаю ответ на этот вопрос. Её смерть — расплата за мои грехи. Она заключила контракт с Богом: «Всевышний, оставь сына в живых, возьми мою жизнь как расплату за его грехи, возьми самым страшным образом, но прости его, ибо не ведал, что творил».

Чай остыл. По сырнику стекает клубничное варенье. Мать прячет глаза и трясётся всем телом. В её жизни никогда не было пустоты. Потому что она заполнила её мною. Если мы не можем наполнить себя собой же, есть лишь один путь — наполнить себя кем-то другим. Господи, почему я не понял этого раньше?

Шаг — это результат реализации двигательного стереотипа, комплекса безусловных и условных рефлексов, которые выполняются автоматически без участия сознания. Ни одному компьютеру не под силу такая выверенная операция.

И вдруг вы разучились ходить. Ваши ноги на месте. Ваш мозг функционирует. Но программа сбилась: вы перенеслись обратно в детство. Отныне вы маленький, ползающий ребёнок, которому только предстоит встать с колен.

Когда я иду рядом с матерью, то чувствую себя именно так. Каждый мой шаг — это гигантское усилие по борьбе с самим собой.

После того, как мама узнала о вирусе, она резко прижалась к земле, будто привыкая к могиле. Вот и сейчас она ползёт, завернутая в кожаное пальто, с тёмными очками на глазах, сгорбленная и сжавшаяся.

Я открываю дверь с табличкой «Анонимный кабинет». Не знаю, для чего мама захотела прийти сюда. Её объяснение — помочь людям, поддержать таких же, как она. Помочь людям? Мне хотелось спросить, кто поможет ей самой, но я промолчал.