Платон Беседин - Книга Греха

Я тушу окурок, и на ум приходят слова Михаила Михайловича Бомзе: «Окончательная победа над преступностью будет одержана не карательными органами, а естественным ходом нашей жизни, её экономическим развитием. А главное — моралью нашего общества, милосердием и гуманизмом наших людей.».

— Я хочу сделать аборт! Больше всего на свете я хочу сделать аборт!

Уже пять минут подряд я слышу одну и ту же фразу. Она повторяет её словно мантру. И я даже не знаю, кто она.

— Я хочу сделать аборт! Больше всего на свете я хочу сделать аборт!

Иногда мне кажется, что я писсуар. Слишком много людей сбрасывают в меня собственные нечистоты. Я подаю голос:

— Кто это?

— Лена, — глухой голос в трубке.

Некоторые считают, что достаточно сказать имя. Будто имена что-то значат. Не проще ли сказать: «Та сучка, что вылизала тебе анус в клубе» или «Рыжая бестия, проглотившая твою сперму в метро». Так яснее.

— Какая Лена?

— Я привела тебя в семью позитивных.

Вспоминаю. Мы учились на параллельных курсах. Когда я работал на автозаправке, она покупала у меня растворитель, чтобы делать «винт». Позже через неё я вошёл в секту. Лена мой билет в ад.

И я говорю:

— Очень приятно. Чего ты хочешь?

— Я хочу сделать аборт! Больше всего на свете я хочу сделать аборт! — она становится предсказуемой.

— Отлично. Для чего ты звонишь мне?

— Ты можешь помочь мне. Никто другой. Только ты! — она срывается на крик. — Помоги мне!

Иногда мне кажется, что я ростовщик. Слишком много людей хотят от меня помощи. И я говорю:

— Я не врач, Лена, понимаешь? — молчание. — Чем я могу тебе помочь?

Мы встречаемся. Она выглядит так же. Так же отвратительно. Мёртвенно-бледная кожа, оттеняющая огромные ввалившиеся карие глаза. Жидкие, похожие на высохшие водоросли, волосы. Чудовищная, болезненная худоба. И нелепое бледно-синее платье, смахивающее на траурный балахон.

Она была бы похожа на Соню Мармеладову, если бы та употребляла тяжёлые наркотики.

— Привет.

— Привет.

Мы молчим. Действительно, что нам сказать друг другу? Наконец, она говорит:

— Двигаем, здесь недалеко.

Мы возле бледно-жёлтой пластиковой двери. На ней надпись «ЧП Саркисян». И красный крест внизу.

— Что это? Или кто это? — говорю я.

— Это врач. Тот, кто сделает мне аборт, — беззубо улыбается Лена и добавляет. — Не задавай много вопросов. Просто будь рядом.

Я нем как могила. Могила, в которой закопают её будущего ребёнка.

Мы в приёмной: стойка регистратуры, бледнозелёная потёртая софа и два пластиковых стула по бокам. Женщина за стойкой не похожа на медсестру: сальные волосы, одутловатое, усталое лицо и нос, украшенный россыпью чёрных угрей. Она не улыбается. Хотя в таких местах и не надо улыбаться. На софе, съёжившись, сидит высокая молодая девушка с крупным родимым пятном на щеке. Пятно по форме напоминает сапог Апеннин.

Лена подходит к медсестре. Называет себя.

— Ждите, — говорит медсестра и уходит куда-то вглубь помещения, перекатывая жирным ягодицами.

Нам так часто говорят это слово — «ждите». В очереди. При приёме на работу. При выздоровлении. Везде. Пожалуй, мы не сможем даже умереть сразу. Нам обязательно скажут заветное — «ждите».

Я беру руку Лены в свою. Жест выходит каким-то неуклюжим и холодным. Она смотрит на меня своими вдавленными в черепную коробку глазами и ждёт. Ждёт поддержки. Ждёт человечности с моей стороны.

Наверное, мне надо что-то сказать — ей так нужна поддержка. Я напрягаюсь, чтобы произнести ободряющие слова, но у меня получается лишь протяжное «н-да», сказанное с видом человека, уразумевшего жизнь.

— Это мода, это ебучая мода на материнство, — стонет Лена.

— Ты про что? — говорю я, превозмогая тошноту.

— Про материнство, — она сплёвывает прямо на пол приёмной. — Я понимаю, что в твоих глазах я выгляжу вокзальной шлюхой, наркоманкой, которая залетела за дозу, а теперь вдруг делает чёртов аборт. Я херовая, да, Даниил, херовая!?

— Думаю, я не вправе тебя судить, Лена, — медленно говорю я. — Но… ты и сама знаешь, что аборт — хреновая штука.

— Я херовая, Даня, я очень херовая, — бормочет она, словно не слыша меня. — Но именно поэтому я должна сделать этот чёртов аборт, понимаешь!? Я не хочу быть одной из них. Одной из тех, кто рожает, чтобы родить. Они ведь не для того рожают, чтобы любить. Им просто приятно, понимаешь!? Приятно чувствовать, как он колотит своими ручонками в их надутые брюха, но им глубоко по хер, что будет дальше с этим ребёнком.