Александр Терехов - Немцы

— Чего к нему не идешь?

Сказать бы: «Вот вы и сходили», да он ответил:

— А зачем? — «Буду работать через Гуляева», но на самом деле «страшно».

— Надеешься пересидеть? И что Гуляев тебя прикроет? Монстр на днях тут где-то кому-то сказал, — Фриц один делал вид, что лифты поднимают его повыше этажом, — сказал: я уйду, уйду. Потому что очень устал. Но не сейчас. Уйти сейчас — значит ослабить мэра. Я помогу мэру, и мы уйдем вместе.

— Стучись к монстру. У тебя должен быть прямой выход на первое лицо, — Хериберту всё равно, не разберешь: всерьез или прикалывается, липкостью речи он походил на крымского таксиста, начинающего за сорок километров до Ялты навязчиво шутить, чтобы в Ялте попросить «добавь немножко». — С ним — сразу включай дурака. И говори только то, что он хочет услышать. Или то, что услышит и поймет, что как раз этого и хотел!

Эбергард не посмел уточнить: как именно «включать дурака»? «Я бы не хотел с ним говорить никогда».

— Ну, а вообще как твои дела? — Хассо уже знал, что «ничего хорошего», но надо же интересоваться друзьями; он, Хериберт, и Фриц относились к Эбергарду, как к младшему или инвалиду, не могущему даже при дополнительных внешних помогающих усилиях — понять всё.

— В суд подам. Найму адвоката. Чтобы встречаться с дочкой по графику. Раз в неделю ночевки у меня, должны хоть немного жить вместе. — Всё привычней бесстыдно заголять свою жизнь.

— Судью надо заряжать по-крупному, — Хассо расхотелось слушать, он знал судей Смородинского суда, но — только для своих дел — каждый сам решает свои вопросы.

— Опека не поможет, — куда-то в сторону рассуждал Фриц, — опека только констатирует факт. Может быть, уполномоченного по делам ребенка подключить, попробовать как-то на него выйти… Надо, дружище, не только судью заряжать, заряжать надо всех… Хорошо бы твою бывшую с работы уволить, да еще по статье… Справочку подогнать о ее алкоголизме. Показания соседей, что ребенка бьет. И гуляет.

— Так она замужем.

— А что муж наркоман… Будешь всё это проплачивать?

— За Эбергарда, за его сердечное тепло, за его ранимость! — Хериберт всем разлил, советовал про судей: — Тихонова, она четкое определение напишет… А Чередниченко, она и за деньги так напишет, что и туда, и сюда, блин… Тем более когда… У них же — всегда права мать.

Эбергард больше не мог, он объелся, проговорился, не устал, но тяжело даже сидеть, слышать, быть; он ждал общего решения расплачиваться, завершающих тостов, награждения гардеробщиков и рассматривал картину на противоположной стене «Вечерний Питсбург», шесть на два с половиной метра (официантка пояснила, что картина продается за пять тысяч долларов); от картины тянулся электрический хвостик и утыкался в розетку, поэтому в вечер нем Питсбурге с равномерной редкостью по мосту прошмыгивали огоньки и разъезжались, кто меж домов, кто по набережным. Эбергард подумал: есть люди, что купят эту картину.

Град: ему ударил в затылок ледяной шарик, пролетевший километра два; дома (они сидели с Улрике обнявшись, потом лежали обнявшись) он думал: цени, вот теперь цени, дурак, вот это простое. Что не один. Что есть кому сказать: ты понимаешь… В любую-любую минуту есть кому позвонить. В съемной квартире, в одомашненном из чужого зверя животном — и уже не верится, что уедут; наши окна, понятные, расшифрованные и заученные соседские шорохи… Он обнимал Улрике — спасибо, она — счастье; Улрике с удивительным постоянством была такой, какой нужно именно тогда, когда больше всего необходимо, и даже оказывалась там, где через мгновение будет нужна, такой, как хотел, и еще лучше — вот состав главного элемента любви.

— Я нашла адвоката. Из того же клуба «Право отца». Именно по таким делам. Как только мама Эрны поймет, что ты не отступишь, всё сразу изменится…

Он чувствовал: да, больше чем себе ей верил; сам не переживал ничего, не умел, он сразу чувствовал то, что бывает после переживаний, то есть ничего. А Улрике жила — могла заплакать от жалости, испугаться. Ей бывало жарко. Иногда она не знала, что делать, и думала, думала. А он, Эбергард, всегда оказывался «после» — в серой, спокойной духоте, в неподвижном, нагретом воздухе.

Адвокат, «почетный адвокат» (на форуме «отцов-борцов» писали: «светило»), принимал в переулке у Казанского вокзала, среди помоек и смуглолицей торговли.

— Вы знаете, что консультация платная? — вот всё, что движет, нельзя обижаться: сколько перед ним рычало и плакало отцов; адвокаты, священники, врачи никого не жалеют; затемненные очочки, черты провинциальной подозрительности, хронической неудачливости, большой значок на лацкане с незнакомым Эбергарду бородатым лицом — Циолковский? Любого неопознанного косматого бородача хочется называть Циолковский.