Галина Щербакова - Спартанки

И тут пришла пора рассказать о человеке, который взял да и выдернул свои корни.

Где- то в Шотландии, не в каком-то научном центре, а в простом университете, молодой ученый, глядя в электронный микроскоп, обнаружил странную клетку. Она нагло развалилась под окуляром и как бы даже подмигивала. Потом исчезла -показалась, мол, и хватит, но в голове ученого засела.

Ученого звали Егор, был он русский, бежал, как муха в форточку, в весенний призыв от военкомата через Финляндию и всю Скандинавию. В городе Бергене удачно попал на сухогруз и приплыл в Шотландию, далее где пешком, где автостопом добрался до Эдинбурга и сдался полиции. И не могло это кончиться ничем хорошим, не будь при нем несколько тетрадок с удивительными наблюдениями над природой, рельефом, минеральными источниками и особенностями изменения вод, что с течением времени порождало неких причудливых рыб и небывалые растения. Их было не много, наблюдений, но они были сделаны именно там, где незаметно для глаза сливались ручьи и реки. За парня ухватились, тем более что он прекрасно владел английским.

Еще на первом курсе, на родине, будущий микробиолог Егор дни напролет просиживал в Щедринке или научной библиотеке университета. Увлекшись в качестве развлечения флорой и фауной оконечностей Европы, он прочел об этом все, что было, и делал чисто фантастические предположения, которые однажды вдруг, как пазл, сложились в цельную картину. Он записал свое открытие в тоненькие школьные тетрадки и всегда таскал их с собой в котомочке через плечо или в рюкзачке, что казался скорее принадлежностью первоклашек. С рюкзачком его и взяли прямо с лекции и, практически связанного, привели в военкомат. Уже начиналась вторая чеченская война. Егор был смирен и покорен, попросился в туалет и, перекинув рюкзачок вперед, худенький, вылез в окно. Весь поцарапанный, рванулся в Сестрорецк - почему-то был уверен, что уходить надо водой. Добрался до Выборга, кротом пролез через границу, и возле Иматры обдумал дальнейший путь. В Эдинбург - двигаться туда он решил сразу - отправился, будто точно знал дорогу. И как-то так получалось, что его не трогали: была в нем какая-то милота и приятность. В полиции Эдинбурга он достал из кроссовок хорошо упакованный советский паспорт и прошение о месте жительства. Как обоснование - неправедная война.

Осматривая его котомку, нашли тетради. Полицейский не был олухом царя небесного, он показал их военным, те тоже не были олухами и отправили их в университет. Так Егор стал еще раз студентом биофака, а потом и молодым ученым. Через какое-то время он увидел в микроскопе удивительную наглую клетку.

У него не было семьи. В отечественную войну погибли его деды и бабки, мать и дядя прошли все ужасы детдомов. Дядя не выдержал издевательств сотоварищей - его ненавидели за миролюбие и доверчивость, за неумение красть, доносить и подличать - повесился в уборной, когда ему было пятнадцать лет. Мать чуть с ума не сошла от горя, но ее взяла к себе повариха. Одинокая и тоже детдомовская, женщина пригрела девчонку, оставила у себя после окончания детдомовского срока, выучила своему чисто женскому делу, а потом и замуж выдала за хорошего парня, опять же бывшего детдомовца. Но недолго длилась их впервые нормальная жизнь. Молодого забрали на афганскую войну, где его и нашла пуля-дура. Егор остался сиротой, когда мать умерла от операции аппендицита - ей внесли какую-то инфекцию.

Егора от сиротства спасла баба Саня, та самая повариха, спасшая его мать. Она сказала себе, что найдет ему приличных родителей, но потом так прикипела к парнишке, что никому не отдала и даже успела дать ему среднее образование. После этого пошла в церковь, истово поблагодарила Бога, упала в обморок, там и скончалась. Умереть в церкви - это дано не каждому. Бабу Саню хоронили как святую. После похорон Егор поехал в Питер и легко поступил на биофак, куда конкурс был нечеловеческий. Педагоги удивлялись остроте и глубине его ума, товарищи завидовали и злились на оборванца, которому дела не было до их навороченных курток и знания рок-музыкантов со всеми их любовницами. «Ломоносов сраный», - услышал он как-то вслед и почувствовал зуд в ступнях как знак: надо уходить.

И хотя в Эдинбурге чуть с ума не сошли, прочитав его тетради, главное в талантливом русском парне они не увидели. И никто не увидел. Егор был повернут на теме войны не менее, чем на микробиологии.

Он непрестанно думал об убийствах и войнах, об их бесконечности в мире, о неотвратимости их почти всегда необъяснимого начала. За землю? Глупости. Взял эту, хватаешь следующую, и все мало, мало, а счастья как не было, так и нет. Гневит чужая кровь? Но во время войны, как никогда, она перемешивалась, что вода в океане. И драгоценная голубая кровь арийца-воителя уже давно позеленела или покраснела, а дети войны несут в себе разноцветные крови, как радугу.