Тауфик аль-Хаким - Избранное

— Чем занимается? Он знатный господин.

Занятый своей работой, слуга поднялся наверх и забыл о Заннубе, так что ей не удалось задать следующий вопрос: из какого он города… из Каира, из деревни или еще откуда-нибудь?

Однажды Заннуба увидела соседа из окна и нашла, что он красив. Но узнать о нем больше того, что ей уже было известно, она не могла Может быть, ее удерживал стыд или опасение, что ее интерес к юноше обнаружится. Этот человек занимал ее мысли, но случай не помогал ей заговорить с его слугой, которого она встречала очень редко. Иногда Мустафу можно было видеть в кофейне хаджи Шхаты, но потом он вместе со своим слугой на несколько дней исчезал из квартала. По-видимому, он куда-то уезжал.

В поведении этого молодого человека не было ничего, что могло бы привлечь внимание соседей. В его квартире царил покой, его двери осеняла тишина. Он приходил, уходил, и никто его не слышал. Очевидно, Мустафа-бек хотел создать себе среди соседей добрую славу или хотя бы избежать подозрений, всегда возникающих насчет одинокого холостяка. А возможно, его личное знакомство с домовладельцем и доверие к нему последнего, сдавшего ему квартиру без договора и контракта, вынуждали Мустафу еще больше дорожить своей репутацией.

Были и другие причины, заставлявшие богатого юношу держаться вдали от шумного Каира со всеми его развлечениями и проводить долгие часы в кофейне хаджи Шхаты. Он ходил туда не только для того, чтобы смотреть, как Селим-эфенди заигрывает с кем-то, глядя на окно противоположного дома. Это было для Мустафы-бека лишь минутным развлечением. В ту пору Мустафа-бек был недоволен всем на свете, ничто его не радовало. Он вернулся в Каир, думая, что это тот же город, что и пять лет назад, когда он учился в медресе Мухаммеда Али, большие деревянные ворота которого он мог видеть, сидя на своем обычном месте перед кофейней. Окончив обучение в медресе, он стал студентом училища Вади-н-Нил, мимо которого теперь всегда проходил, когда шел по площади Министерств. Жил он тогда в Багала, том же районе, воздухом которого дышит и теперь. По возвращении из провинции ему не удалось снять квартиру, в которой он жил раньше с братом, сестрой и зятем, служащим министерства финансов. Она уже давно была сдана. Но тот же домовладелец купил дом № 35, на улице Селяме, и Мустафа-бек решил поселиться там, чтобы не менять домохозяина и своих привычек.

Юноша был очень огорчен, Каир его разочаровал.

Сидя в кофейне хаджи Шхаты, Мустафа с тоской вспоминал дни, проведенные в этом квартале, годы учения, друзей, с которыми зимой он играл в мяч, а летом при свете восходящей луны катался на лодке по Нилу, взяв с собой провизию и фрукты. Они закусывали, пили и пели песни. Подъезжая к мосту Аббаса, за Каср аль-Айни, они бросали весла и, отдавшись на волю Аллаха, предоставляли лодке плыть по тихой спокойной воде, на которой луна чертила причудливые узоры из света и тени. Безмолвие Нила нарушал лишь свист ночной птицы или внезапный всплеск рыбы, игравшей в прибрежных камышах. Друзья Мустафы-бека, шумливые крикуны и любители посмеяться, в эти минуты замолкали, как будто окружавшая их поэзия пробуждала скрытые в них возвышенные чувства и глубокое ощущение красоты. В этом золотом возрасте сердце переживает мощный подъем, под пламенем молодости в нем таятся скрытые, неведомые сокровища. Но, увы! Как могли их сердца загореться, не познав любви к женщине? Ведь этим молодым людям, катавшимся с Мустафой на лодке, обычаи и нравы не позволяли узнать женщину с сердцем и душой, способную вдохновить их на великие дела. Они знали лишь блудниц, которых посещали каждую пятницу за двадцать пиастров.

Минуты благоговейного молчания, внушенные поэтичностью пейзажа, длились недолго. Их молодые души были уже отравлены и исковерканы дыханием разврата, соприкосновением с миром проституции, полным низких материальных интересов. Волшебный свет луны, вода и ветерок вдохновляли наиболее склонного к поэзии юношу, и он начинал декламировать стихи, выученные в школе. Но друзья прерывали его грубыми шутками и похабными остротами, и он смущенно умолкал. Вскоре он и сам уже глупо шутил и кричал вместе с другими, презрев только что вспыхнувшую в его сердце искру возвышенной мечтательности и благородных чувств. Так потухали в этих молодых, полных жизни юношах проблески душевного благородства. Громко распевая пошлые песенки, они заканчивали свою прогулку, нарочно стуча башмаками по пустым, неосвещенным улицам аль-Багала и шатаясь, точно пьяные.