Тауфик аль-Хаким - Избранное

— Погляди, Сусу, — воскликнула она наконец. — Он не может слова вымолвить и ведет себя точно шут на свадьбе.

Мабрук выпрямился, откашлялся и, обернувшись к Заннубе, повторил:

— Я пришел вам сказать…

Но Заннуба уже потеряла терпение.

— Мы это уже слышали! — крикнула она.

Наконец бедняга набрался храбрости и пробормотал:

— Ведь ты не даешь мне договорить…

— Говори, сообщи, пожалуйста, свою важную новость, говори же, — насмехалась Заннуба.

Мабрук помолчал, поглядывая то на нее, то на Саннию, и вдруг выпалил:

— Ужин!

Заннуба разразилась таким насмешливым хохотом, что Мабрука прошиб холодный пот.

— И это все? — спросила она. — О, горе! И для этого твоя милость облачилась в выходной кафтан, разрядилась на двадцать четыре кирата? Только ради этого важного сообщения?

Саннии тоже стало смешно, но, увидев, что Мабрук совсем запутался, она побоялась еще больше его сконфузить. Желая помочь слуге и выручить его из беды, она ласково сказала:

— Клянусь Аллахом, Мабрук в своем кафтане настоящий деревенский староста.

Мабрук приблизился к девушке и, кашлянув в широкий рукав, серьезно заявил:

— Поверь, ради Аллаха, Санния-ханум, в свое время я и был деревенским старостой.

Несмотря на свою подавленность, Мухсин не выдержал и расхохотался. Заннуба подняла голову и насмешливо спросила:

— Когда же это было, о свет моего глаза?

Мабрук подмигнул ей, прося замолчать, но она продолжала, наслаждаясь своей местью:

— В свое время ты был мужиком на скотном дворе. Ложился и вставал, жил и спал вместе с осленком, теленком и буйволом. Это мы привезли тебя в город, обтесали и обучили. Мы научили тебя прилично жить и сделали человеком.

Мабрук понял, что заврался. У него был такой растерянный вид, что все снова рассмеялись. Но Санния опять сжалилась над ним.

— Нет, тетя, не говори этого, — возразила она. — Клянусь Аллахом, Мабрук очень похож на старосту из папиной деревни, но только наш староста носит очки…

Услышав это, Мабрук снова обрел самоуважение.

— Клянусь господином нашим аль-Хусейном, — заявил он, — у меня тоже, без шуток, есть очки!

Все снова рассмеялись.

— Очки! — воскликнула Заннуба. — Да благословит тебя Аллах! Что тебе с ними делать? Будь ты грамотный, мы подумали бы, что они тебе нужны для чтения газет. Ведь у тебя даже чересчур зоркие глаза! — ехидно добавила она.

Но Мабрук не обратил на Заннубу никакого внимания. Он смотрел только на Саннию.

— Санния-ханум, поверь мне! Клянусь бородой пророка, я тоже был старостой в очках! — уверял он.

На этот раз даже Санния не выдержала и громко рассмеялась.

— Дурень! — сказал Мухсин, подходя к Мабруку. — Староста без очков лучше. Ведь у него глаза здоровые.

Но переубедить Мабрука было невозможно. Он решительно отказался слушать подобные речи и, снова взглянув на Саннию, сделал жест, означавший:

— Не верь никому, кроме меня!

Наступила пятница — день отдыха и досуга. Ханфи-эфенди и весь «народ» собрались в столовой и томились в ожидании хорошего обеда, который полагался в этот радостный день. Как только «председатель» Ханфи услышал крик муэдзина, призывающий с минарета мечети Ситти Зейнаб на соборную молитву, он немедленно приложил руку к животу и издал вопль, оповещая всех, что страшно голоден. Вскоре о том же заявил юзбаши Селим, а за ним и Мухсин.

Один только Абда упрямо не сознавался, что хочет есть. Он спорил с ними и ласково всех успокаивал. Словно проповедник в мечети, уговаривал он их вооружиться терпением и смирить свою плоть, если они хотят как-нибудь прокормиться и дожить до конца месяца.

«Народ» ненадолго умолк. Чтобы забыть о голоде, Ханфи-эфенди принялся разгуливать по квартире, переходя из комнаты в комнату. Вдруг он спросил:

— О люди, а где же Мабрук?

— На кухне, — уверенно ответил Селим. — Сегодня мы, вероятно, будем есть чечевицу с его джуббой [38] Джубба — верхняя одежда с широкими рукавами. .

— С его джуббой и кафтаном! — охая и потирая живот, простонал Ханфи.

— Да, эфенди, с его кафтаном и тюрбаном, — гневно воскликнул Абда. — А чего хотелось бы вашей милости? Видно, ты рассчитываешь на жареную индейку?

— Тише! — поспешно вмешался юзбаши Селим, тоже прикладывая руку к животу. — На слове «индейка» теперь лежит запрет! Оно опасно! Остерегайся его! Забудь о нем!

Все снова помолчали. Потом Ханфи печально сказал:

— Клянусь Аллахом, сегодня мы не увидим никакой еды!