Тауфик аль-Хаким - Избранное

Вскоре с вокзала прибыл и судья. Следом за ним шел привратник Шаабан. Вытащив на ходу деньги из кармана, судья передал их привратнику и сказал:

— Мясо возьми грудинку, чтобы было от местных коров. Раздобудь яйца, масло и сыр. Всю провизию сложишь, как всегда, в мою корзинку и подождешь на станции. Я поеду, как обычно, с одиннадцатичасовым. Сейчас же иди на базар, работой пока займется пристав.

Привратник быстро ушел. Судья поздоровался с нами и сказал:

— Полагаю, можно начать заседание?

Он хлопнул в ладоши:

— Пристав! Готовь заседание! Заседание!

Бросив белое дорожное пальто на стул, судья вытащил из портфеля красную перевязь и надел ее. Слуга принес ему кофе, и он выпил его стоя, в два глотка. Пристав провозгласил:

— Суд идет!

Судья заглянул в папку с бумагами.

— Дела о правонарушениях. Мухаммед Абд ар-Рахим ад-Данаф не очищал хлопок от червей. Заочно приговаривается к штрафу в пятьдесят пиастров. Шахами ас-Сайид Унейба не сделал сыну прививку. Заочно — пятьдесят пиастров. Махмуд Мухаммед Кандиль без разрешения приобрел винтовку. Заочно приговаривается к штрафу в пятьдесят. Винтовку конфисковать… Заочно — к пятидесяти… Приговаривается к пятидесяти…

Судья метал приговоры, как стрелы, полет которых уже ничто не могло остановить. Чтобы поспеть за ним, пристав вызывал обвиняемого только один раз. Тот, кто не слышал вызова, считался отсутствующим и приговаривался заочно. Тому, кто случайно слышал свое имя и бегом являлся в зал, судья немедленно задавал только один вопрос:

— Ты оставил своих овец пастись на поле соседа?

— Бек, дело было вот как…

— У нас нет времени слушать, как было дело… пятьдесят… Следующий!

Дела о правонарушениях закончились в мгновение ока. Наступила очередь дел о проступках. По ним допускалась защита и допрашивались свидетели. На это уже требовалось некоторое время и даже терпение. Судья вытащил часы, положил их перед собой и сказал приставу:

— Первое дело, живо!..

Пристав объявил:

— Салим Абд аль-Маджид Шакраф.

Заглянув в бумаги и бегло ознакомившись с обвинительным актом, судья повернулся к входящему в зал обвиняемому и воскликнул:

— Побил женщину? В чем дело, говори кратко… Живо!

— Бек, разве найдется мужчина, который посмел бы ударить женщину!

— Философствовать запрещается. Говори кратко. Бил? Да или нет? Живо!

— Нет!

Судья крикнул приставу:

— Он отрицает обвинение. Давай истицу!

Путаясь в длинном черном малясе [97] Маляс — женская одежда. , показалась пострадавшая. Не ожидая, пока она войдет в зал, судья крикнул ей:

— Он ударил тебя?

— Главное, бек, да сохранит тебя Аллах…

— Никакого «главного». Ударил или нет? Только одно слово!

— Ударил!

— Достаточно. В вызове свидетелей необходимости нет. Что ты скажешь, обвиняемый?

Обвиняемый откашлялся и начал защищаться. Судья его не слушал, он был занят: писал карандашом приговор по делу. Закончив, он поднял голову и, прервав объяснения обвиняемого, не глядя на него, прочел:

— Месяц принудительных работ… Следующий…

— Господин судья, у меня есть свидетели, что я не ударил эту женщину. Приговор несправедлив. О люди, приговор несправедлив!..

— Молчать! Стражник, выведи его.

Стражник увел осужденного. Объявили следующее дело. Опираясь на палку, появился дряхлый, сгорбленный старик с белой бородой. Судья встретил его словами:

— Ты съел пшеницу, на которую наложен арест?

— Эта пшеница — моя, господин судья. Ее ела моя семья.

— Он признался. Месяц тюрьмы и принудительных работ.

— Месяц! О мусульмане! Это — моя пшеница, мой посев, мои деньги…

Стражник его вывел. Несчастный старик смотрел на всех помутившимся взором. Казалось, он не верит, что услышанный им страшный приговор — действительность, он думал, что слух обманул его. Все присутствующие знают истину, — ведь он не крал пшеницы. На его урожай был наложен арест, пока он не уплатит налоги, и его же назначили хранителем собственной пшеницы. Но семья голодала, и они съели свой хлеб. Как же можно считать за это вором и наказывать как за воровство? Ведь он воспользовался только плодами собственного труда. Такие преступления предусмотрены законом, за них карают, чтобы защитить доходы правительства или кредиторов. Но разве в глазах феллаха это настоящее преступление? Крестьянину с его наивной интуицией они были непонятны. Он знал, что драка, убийство, кража — это преступления. Здесь феллах видел открытое посягательство на чужую жизнь или имущество: нарушение моральных основ — очевидно и всем понятно. Но растрата собственного имущества… это ведь преступление только с точки зрения закона.