Клас Эстергрен - Джентльмены

Войдя апрельским днем в тайный штаб Лео и Вернера, Генри был потрясен: мальчишки устроили на чердаке маленькую научную лабораторию. Они завесили стены одеялами и платками, чтобы заглушить звук и скрыть свет карманных фонариков, который мог выдать их… Из ящиков из-под сахара они смастерили несколько столов, на которых в данный момент происходило вскрытие мертвого котенка. Вернер орудовал скальпелем, Лео рассматривал кусочки ткани в микроскоп.

Генри быстро сопоставил факты: кошачья шерсть в центрифуге, разумеется, была результатом деятельности банды, которая по весне проникает в прачечные и центрифужит насмерть краденых котят. Вернер и Лео застыли на месте и в ужасе смотрели на Генри, пока Вернер не обрел дар речи и не заверил того в полной своей невиновности: они нашли котенка уже мертвым, а не убили своими руками.

Генри поверил, хоть и не перестал считать парней чокнутыми. Он кричал им, что только полные идиоты могут пялиться на труп котенка. Что это не дело. Что это просто отвратительно!

Генри был вне себя от бешенства. Лео и Вернер онемели. Они не могли вымолвить ни слова, не могли объяснить, почему рассматривать мертвые ткани в микроскоп так интересно. Просто интересно и все.

И простыни Греты были в кошачьей шерсти… Но Генри понемногу успокоился и вспомнил, почему он вообще оказался в этой части чердака. Он попросил у Вернера лабораторное стекло, еле удерживаясь от смеха. Тот протянул ему стекло, после чего Генри скрылся в направлении своего тайного штаба. Исполненный злобы вперемешку с вожделением, он принялся листать старый потрепанный «Пин-ап», пока сладчайший момент божественного акта соития не окатил все его тело горячей волной, сопровождая успешное завершение осязаемым подтверждением в виде клейкой белой жидкости, секрета, эссенции, главной загадки жизни, оросившей холодный чердачный пол. Небольшое количество этой массы попало и на лабораторное стекло, после чего довольный Генри бросился обратно в гораздо лучшем расположении духа, чем прежде.

Он оттолкнул Лео от микроскопа и заменил кусок кошачьего мяса на собственный трепещущий материал. Настроив инструмент, Генри тут же увидел маленькие дерзкие семенные клетки, которые метались, сновали и прыгали в Балтийском море, бросались в море Северное, устремляясь через Ла-Манш и Гибралтар в жаркий соляной раствор Средиземного моря, через Суэцкий канал — на восток, в Аравийское море, Индийский океан, огибая мыс Доброй Надежды, пересекая Атлантику, минуя мыс Горн через Тихий океан попадая в Берингов пролив, где им сразу же подмораживало хвосты.

Эта головокружительная одиссея привела Генри в восторг. Кое-кто из живчиков выбивался из сил уже в самом начале пути, кому-то не повезло с хвостом, но большинство были мясистыми, мощными бодряками и весело стремились к несуществующей цели. Их обманули, как и много раз прежде.

Генри позвал Лео и Вернера, объявив, что у него есть кое-что поинтереснее мертвых кошек. Но оторвав взгляд от лупы микроскопа, он обнаружил, что кроме него в тайной лаборатории никого нет. Лео и Вернер сбежали. Они так и не увидели выдающейся находки Генри- первооткрывателя.

Грета, разумеется, так и не узнала, откуда в центрифуге взялись черные волоски. Генри не был молчуном, но справедливо счел, что на долю матери хватило смертей и страданий, и не стал тревожить ее понапрасну.

Я же услышал эту историю спустя двадцать лет, как и многое другое из того, что мне известно о Лео. Я вижу все глазами Генри, с его точки зрения, ибо Лео был истинный молчальник. Говорил он очень необычно. Лео говорил солнечно, посасывая слова как леденцы, прежде чем выпустить их изо рта. Он обращался со словами, как маленький ребенок, который, увидев комок жевачки на тротуаре, подцепляет его палочкой от мороженого, задумчиво жует и выплевывает, возродив из останков массы прежний вкус. Лео говорил нечасто, и чтобы выслушать его до конца, требовалось терпение. Это я понял уже в тот самый первый вечер, когда он возник на «гусином ужине» в подвале. Я решил, что дело в его нездоровом отношении к языку и словам вообще.

Вряд ли кто-либо, кроме самого узкого круга посвященных, помнит Лео Моргана в наши дни. Он так и не достиг славы Эверта Тоба, хотя в молодости был головокружительно близок к Снуддасу.

Память библиотек, не столь короткая, как человеческая, хранит три книги Лео. За дебютом («Гербарий», 1962) последовали сборники «Лжесвященные коровы» (1967), а также «Фасадный альпинизм и другие хобби» (1970).