Клас Эстергрен - Джентльмены

— In the mood for Maud, [17] В настроении для Мод (англ.). — тихо запел он. — In the mood for Maud, — взвыл он, как настоящий черный король блюза.

Я сразу понял, что он снова исчезнет на время. Что он сбежит уже вечером. Салли Сирен лишь напомнила ему о Любви.

Вновь настало время прилежно трудиться в заповеднике, который мы попытались создать в нашем доме: несколько часов за печатной машинкой, несколько часов на раскопках и тихие прохладные осенние вечера перед камином. Я совершенно добровольно придерживался этого расписания те несколько дней, что Генри пропадал у Мод.

Время от времени я спускался в подвал. Была смена Грегера и Биргера, а они работали крайне мало, все больше препираясь и потягивая десертное вино. Биргер как раз писал новую поэму и потому не мог сосредоточиться на работе. Грегер возил тачку.

— Жить ведь тоже надо, — сказал мне Биргер однажды вечером. — Работая, тоже надо жить, так?

Я согласился.

— Вот Грегер — он простой человек, — сказал Биргер, когда товарищ скрылся с полной тачкой. — Немного наивный, но отличный парень. Он всегда придет на помощь, понимаешь? Всегда. Но он простой человек.

— А мне не доводилось встречать простых людей, — сказал я.

— Ясное дело, — поспешил согласиться Биргер. — Об этом моя поэма. «Простое — видимость одна / но трудно разглядеть / когда является луна / мы скорбь должны терпеть…» — продекламировал Биргер.

— Красивые рифмы, — похвалил я. — Прямо как у Гульберга.

— Спасибо, спасибо! — Биргер протянул мне грязную пятерню.

— Осталось еще? — спросил Грегер по возвращении.

— Чего? Земли — полно!

— Сладкое осталось? — пояснил Грегер.

Биргер достал пол-литра десертного, и мы сделали по глотку для согрева в благоговейном молчании.

— Ну как, продвигается работа? — поинтересовался я.

— Спрашиваешь! — воскликнул Биргер. — Да мы только до обеда полметра выгребли!

— Да уж, дело идет, — согласился Грегер. — Только грязи много и спина болит — особенно здесь вот, в пояснице.

— Вы только послушайте! — снова воскликнул Биргер. — У него спина болит! Да тебе в кино надо играть, Грегер! Как Гарбо!

Тогда-то Биргер и рассказал о своей дружбе с Гарбо: по его словам, он жил в том самом доме на улице Блекингегатан, 32, что и Грета Густафсон. В восемнадцатом году — году великого перемирия — любезная Грета возила колясочку, в которой лежал Биргер, и он отлично помнил эту скромную и в то же время бойкую девчушку. Грета отвозила мальчугана Биргера к церкви Всех Святых, присаживалась на скамеечку и лизала леденец, порой угощая и Биргера. Биргер лизал тот же леденец, что и Грета Гарбо! Впоследствии он, конечно, не узнал свою няньку в голливудских фильмах: девочку с улицы Блекингегатан преобразили, испортили, осквернили! В ней не осталось ничего от девчушки с леденцом, сидящей на скамейке у церкви Всех Святых. Мир сошел с ума.

— И вот что я тебе скажу, — сообщил Биргер. — Когда мы найдем сокровища, я первым делом слетаю в Америку навестить Грету! Даже не сомневайся. Она меня помнит, как не помнить.

— Ты уже пятьдесят лет так говоришь, — заметил Грегер.

— Хорошего не грех и сто лет ждать… — парировал Биргер.

Парни стряхнули с одежды землю и пыль и передали мне смену, не прекращая оживленного спора о том, можно ли узнать Гарбо на киноэкране. Не исключено, что этой дискуссии они посвятили остаток дня.

Так прошло двое суток, пока Генри не вернулся от Мод. Утром он возник в холле, привычно интересуясь, нет ли писем.

— Только от Хагберга из Бороса, кажется.

— Ты придумал новый ход?

— Подумаем вместе.

Леннарт Хагберг из Бороса явно почувствовал угрозу, скрытую в хитроумной рокировке, так что мы могли быть довольны игрой.

— За эту блестящую партию Лео будет благодарен мне до конца своих дней, — заявил Генри. — Шахматы — единственное, в чем он знает толк.

Наступил День Всех Святых; нам предстояло почтить память усопших. Точнее, чествовать усопших, как выражался Генри.

Я никогда не был воцерковлен, но считал себя очень религиозным человеком — а это две совершенно разные вещи. Генри изменился в лице, когда я сообщил ему, что не проходил конфирмацию, не посещаю богослужений и вдобавок ко всему вышел из церковной организации. Он не мог понять такого беспросветного обмирщения. Генри не был выдающимся теологом, но как неисправимый романтик и эсхатолог все же испытывал тягу к литургии. Я был готов согласиться, что ритуалы заставляют испытывать особые чувства, но мне этого было мало.