Клас Эстергрен - Джентльмены

Как-то в начале марта закончилась оккупация квартала Йернет — это событие я немедленно запечатлел в своей версии «Красной комнаты». Значительных беспорядков, как в Мульваден, не было, и происшествие получило не слишком широкую огласку. Мы с Генри были уверены, что Лео находился среди своих приятелей в Йернет и теперь вернется домой: полиция опечатала дом, экскаваторы приступили к сносу. Но Лео бесследно исчез. Мы стали беспокоиться: он исчезал и прежде, но на этот раз у нас были плохие предчувствия.

Генри тревожился и винил себя за то, что так плохо обходился с младшим братом.

— Как ты думаешь, я был груб? — то и дело спрашивал он.

Я старался его успокоить:

— Если ему плохо, мы не виноваты. Есть вещи и похуже, намного хуже.

Генри успокаивался, но ненадолго. Он никак не мог сосредоточиться, шаркал вокруг в домашних тапках, хлопал дверьми и выводил меня из себя.

Чтобы отвлечься, мы стали тренироваться в спортклубе «Европа» — обычно это помогало. Его удары стали более сосредоточенными и энергичными, в манере Генри не осталось и следа игривости и веселья, непредсказуемой импровизации, благодаря которой его стиль можно было назвать именно очаровательным, за неимением лучшего определения. Теперь он скорее напоминал бездарного тяжеловеса, который решил во что бы то ни стало добиться успеха только за счет веса и мускулов и наносит удары именно так, как надо, не хуже и не лучше.

Я видел, что и Виллис заметил перемену. Он издалека наблюдал за Генри с такой горечью, словно тяжкие, со вздохом рассекающие воздух удары Генри говорили ему: что-то неладно. В боксерских перчатках скопилось столько печали, что удары стали немыми. Мешок с песком не свистел и не пел, как обычно.

После душа мы сидели на скамейках, пальцы ныли, от спин шел пар. Виллис вышел из своей конторы и спросил, как дела.

— Ты какой-то зажатый, Генри, — сказал он.

— Ничего особенного, — отмахнулся Генри. — Просто плечи закаменели. У нас дома чертовски холодно. Это все мой ревматизм.

— Чепуха! — возразил Виллис. — Ревматик и мухи прихлопнуть не сможет. Что-то тут не так, Генри.

Генри стал рыться в сумке, доставая одежду.

— У меня нет женщины, Виллис, — простонал Генри. — Вот в чем дело. У меня нет настоящей женщины.

— Тогда найди себе женщину! — подмигнул Виллис. — Уж у тебя-то не должно быть с этим проблем. Ты же обаятельный, черт возьми!

— У меня нет проблем с женщинами, — возразил Генри. — Это у них проблемы со мной!

Виллис покачал головой: он знал Генри и понимал, что в тот вечер от него больше ничего не добиться. Завершилось все обычной процедурой: причесыванием перед зеркалом, тщательным завязыванием галстука и «пока, девчонки!» — совсем как раньше.

Когда мы вернулись домой, впервые за долгое время зазвонил телефон. Звонил он крайне редко. На этот раз нас отыскал саксофонист, знакомый Билла из «Беар Куортет», который сделал неплохую карьеру в континентальной Европе. Саксофонист возглавлял квартет с пианистом-алкоголиком и хотел, чтобы Генри поиграл в паре концертов — или «гигов», как говорят среди музыкантов, — в выходные, в «Фэшинг». Генри поблагодарил за предложение, но сказал, что занят. Ему надо было репетировать свои собственные произведения.

Я не мог понять, почему он отказался, а объяснять он не собирался. Это было его личное дело, мне оставалось лишь смириться с фактом. И все же вид у Генри был крайне довольный: он востребованный пианист, который вынужден отказываться от приглашений.

В полумраке нашей квартиры царила атмосфера подавленности, и я мог лишь предположить, что неприкаянная душа Лео посещала наше жилище в отсутствие физического тела. Во всяком случае, наша удрученность не имела отношения к деньгам: мы не роскошествовали, но и не нищенствовали. Дело было и не в холоде: мы приспособились регулярно топить печь, спать в пижамах и с грелками и сутки напролет ходить в кофтах «Хиггинс». Работа также не вызывала тревоги: мы вновь погрузились в блаженную какофонию из треска пишущей машинки и надтреснутых аккордов рояля.

В жизни Генри замаячила светлая полоса: он связался с театром «Сёдра» и предварительно заказал зал на вечер среды в начале мая. Дирекция тепло отреагировала на предложение о фортепианном вечере. Генри Моргану оставалось лишь запустить механизм: составить репертуар из «Европа. Фрагменты воспоминаний», напечатать программу и разослать стильные приглашения культурной элите. Я немедленно вызвался продать, по меньшей мере, двадцать мест в партере. Перед композитором открывались прекрасные перспективы, не было ни малейшего повода для пессимизма. Но в глубине души Генри тревожился.