Клас Эстергрен - Джентльмены

— Тогда выпьем, — преувеличенно любезно произнес Лео.

Мы опрокинули по стопке, я запил пивом. Лео же смаковал вкус водки.

— Ты не думай, что я нарочно все порчу, — просто мне этот ваш порядок поперек горла, понимаешь, — сказал он. — Генри вечно старается быть порядочным, хорошим, и ты стараешься. Мне это не нравится.

— Что значит — порядочным?

— Ты тут сидишь на жопе, как бройлер, и строчишь. Выйди на улицу! Иди, оглядись по сторонам. Посмотри на людей в городе, посмотри на их лица — увидишь, что скоро произойдет!

Лео закурил, уронил спичку в масло, достал и подчистил сажу ножом. Я не нашел ответа.

— Неужели вы не видите, что происходит? — повторил он. — Что они творят? В газетах пишут об эвтаназии: состарился — прощайся с жизнью, только бумажку подпиши. Что это такое, а?

— Успокойся, Лео. Не надо кричать.

— А я спокоен. Это ты меня боишься, потому что я был в психушке.

— Да не боюсь я тебя!

— Ладно, прости. Я не хотел портить тебе настроение.

— Ты и не испортил, — отозвался я. — Главное, не будь таким агрессивным. Как будто тебя в чем-то обвиняют.

Лео снова фыркнул, вероятно, изображая высокомерие.

— Пойду, — сказал он. — Я вам только мешаю.

— Вовсе не мешаешь. Приляг лучше и поспи.

Лео то ли фыркнул, то ли хмыкнул, то ли просто издал какой-то звук, встал из-за стола и вышел. Я окликнул его, но он не отозвался. Его презрение сильно задело меня.

После ужина и ссоры с Лео я отправился в библиотеку, чтобы поработать пару часов, пока не настала пора смотреть рождественские передачи. Довольно долго мое внимание было сосредоточено на том, как Калле Монтанус, деревенский отпрыск Улле, лежал на диване в кухне дома, подлежащего сносу, в квартале Йернет, у Эрстагатан. Калле участвовал в оккупации квартала Мульваден, оставаясь там до последнего. На дворе был холодный декабрь, и я перечитал сцену Стриндберга, в которой Монтанус-старший мерз в ателье Селена, где половицами топили печь, и читал о еде, о майонезе, пытался уснуть, но не мог, и размышлял о самоубийстве на почве холода. Я попытался представить себе, как в наши дни мог бы выглядеть его сын, и стал делать наброски его лица, осанки и всего внешнего вида: мне уже показалось, что характер схвачен точно, и вдруг я, к огромному своему разочарованию, обнаружил, что на самом деле пишу о Лео. Снова разозлившись, я скомкал лист с никчемной характеристикой и бросил в корзину для бумаг. В ту же минуту хлопнула входная дверь, и я вышел в прихожую посмотреть, что происходит.

Генри лежал посреди прихожей, погребенный под пакетами, коробками и прочими упаковками, а сверху красовалась огромная рождественская елка. Из-под елки раздавалось тяжкое сопение, и, откопав друга, я обнаружил его в стельку пьяным. По итогам многочисленных извинений и объяснений выяснилось, что Генри был другом и братом, по меньшей мере, дюжины продавцов рождественских елок, каждый из которых держал наготове термос с глинтвейном по традиции, Генри обходил всех братьев, чтобы найти красивейшее хвойное дерево, достойное именоваться рождественской елью. Подобная разборчивость, разумеется, требовала жертв.

Утро сияло, как и полагается сиять рождественскому утру. Когда я проснулся, Генри уже успел зажечь свечи на елке, которую мы, ожесточенно споря, умудрились украсить ночью. Приятно пахло смолой из леса — и кофе из кухни. Генри приготовил завтрак, зажег все свечи в подсвечнике и в одиночестве наслаждался на кухне, открыв все окошки в рождественском календаре.

— С Рождеством, молодой человек, — сказал он.

— С Рождеством. — И мы пожали друг другу руки.

Огонь в кухонной плите потрескивал и искрился, и было довольно тепло, хотя морозные узоры на окнах не спешили таять.

— Видел елку? — поинтересовался Генри, когда я налил себе кофе и уселся за стол с утренней газетой.

— Конечно, очень красиво.

Генри откашлялся с унылым видом.

— Думаю, тебе стоит взглянуть еще раз, — сказал он.

Я почуял подвох и, чтобы не расстраивать нашего рождественского гнома, вернулся в гостиную, дабы вновь полюбоваться елкой. Под ней стоял соломенный козел, а по обе стороны от козла лежали подарки. Я польщенно вздохнул, мысленно укоряя себя за то, что не купил подарка для Генри. Мы заключили джентльменское соглашение, но мне следовало догадаться, что он его нарушит.

Один подарок предназначался Лео, второй — мне. На обоих было по этикетке с рифмованным посланием и подписью «Рифмовальная служба Биргера»: рифмоплет из «Мёбельман» открыл мастерскую по производству стихотворных поздравлений с круглосуточным рождественским режимом работы. Дела шли на ура. Народ валил к Биргеру с упакованными подарками, а он рифмовал за десять крон. Бешеные деньги — и без налогов. Генри, наверное, заплатил со скидкой, ибо стишок на подарке для меня был не особо высокого класса. «Когда рука поэта мерзнет в стужу, / То кто-то для согрева нужен. / И если нет любимой рядом, / То вязаная кофта — то, что надо! Рифмовальная служба Биргера, ’78».